Максим Д. Шраер /

Гений на чердаке

Рассказ о загадочном постояльце, который поселился в летнем домике автора, написан специально для книжного проекта «Все о моем доме»

+T -
Поделиться:
Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором

Перевел с английского автор

За меру совершенства, как известно, надо платить натурой. Весной позапрошлого года мы с женой провели три дня в городке Чэттем, расположенном на локтевом сгибе Кейп-Кода — Трескового Мыса. В Чэттем Барз Инн, лучшей гостинице курорта, цены в несезон были почти доступными. На второй день короткого отпуска с утра мы отправились пошататься по главной улице, оплетенной ожерельем магазинов готового платья, сувенирных лавок и ресторанчиков, и заглянули в контору недвижимости. Хозяин конторы, сладкоголосый янки с подстриженными лесенкой соломенными волосами и кирпичными щеками, час катал нас по городку. Словно намагниченные, мы в тот же день сняли в Чэттеме летний домик, а к концу лета решили купить там дачу.

Почему наш выбор пал именно на Чэттэм — я до сих пор до конца не понимаю? Из поместий и вилл, расположенных вдоль океана, время от времени выходили уолл-стритовской выправки джентльмены в брусничных шортах и их жены — леди в белоснежных теннисных юбках, так похожие на гончих собак. Чуть поодаль от берега океана в добротных домах, построенных в середине прошлого века, селились потомки ирландских иммигрантов — бостонские врачи, адвокаты, финансисты. В городке нас окружала не самая привычная социальная среда. Но зато над океаном с утра парило тонкое покрывало тумана, которое к полудню сгорало дотла, успевая смыть ночные заботы с лиц курортников. Был рыболовецкий пирс, куда заходили тюлени на тарелку рыбьих кишок и кружку солоноватого пива. Глаза утыкались в золотистую песчаную косу напротив маяка, ту самую косу, которую тщился расплести всякий ураган. Отдыхающих в Чэттеме окружали всевозможные варианты купания и рыбалки, начиная с океанских пляжей и кончая лесными озерами — зияющими ртами ледникового экстаза.

К ноябрю 2011-го мы сузили поиск коттеджа до двух-трех квадратных миль между деревушкой Саут Чэттем и берегом океана. Это южнее локтевого сустава полуострова, примерно в десяти минутах от центра Чэттема, рядом с теплыми пляжами Нантакетского залива. Кэрен мечтала об избушке с минимальными удобствами, где мы бы сидели на крылечке, попивали белое вино, слушали радио и наблюдали за резвящимися на поляне Мирушей и Танюшей. Но вскоре мы осознали, не без вмешательства нашего флегматичного риелтора, что за словами «сельский шарм» почти неизбежно скрывалась хибара-развалюха, а приобретая «очаровательный домишко» на лесной поляне по соседству с консервациями лесных угодий, мы вступали в борьбу не только с егерями, но и с тучами комаров и общительными клещами.

После Дня Благодарения мы сделали предложение хозяевам вполне типичного домика в стиле «кейп-код». Рынок недвижимости пребывал в полуобморочном состоянии, и наше предложение «ниже пояса» было принято. Домик был построен в 1920-е годы и расширен в начале 21-го века. Он едва попадал под рубрику «rustiс», но зато наверху были две большие спальни, внизу — две гостевые. Кроме того в доме была пристройка с просторной столовой с «соборными» потолками. В погребе предыдущий владелец оборудовал себе мастерскую, которую я у него купил за бесценок с гвоздями, рубанками, стамесками, зонтиками и шезлонгами, антикварным садовым инструментом, и также деревянными ящиками, полными рыболовных снастей и старинным граммофоном. Был еще чердак во всю ширину дома. Я улыбался собственным мыслям о том, как я наконец-то расставлю свои файл кабинеты на чердаке и разложу коробки с архивами и материалы о писателях-эмигрантах, которыми занимаюсь уже много лет.

Дом был замечательно расположен. Тихая частная дорога, вокруг старинные сосны, клены и дубы, пятнадцать минут пешим ходом до дикого пляжа, Форест Бич. А до ближайшего лимана от нас было всего три минуты ходьбы. Белые цапли охраняли берега, а в самый отлив местные жители и летний люд пропахивали илистое дно в поисках квахогов и других съедобных моллюсков. Вы сворачивали с районного шоссе и оказывались в Ново-Английской деревушке, где, казалось, жизнь текла своим трехсотлетним чередом, где дома китобойных капитанов занимали почетные места на главной улице, рядом с миниатюрной библиотекой с неплохим выбором русских классиков и деревенским клубом, в котором по субботам по-прежнему устраивались контрдансы.

Сделка состоялась сырым утром в середине января, а уже на следующий день в доме начался ремонт. Бригада рабочих с Закарпатья (они называли себя «половики») настелила по всему дому широкие дубовые паркетины. Мы врезали в потолки точечные светильники, обновили всякие мелочи и перекрасили стены. Вот только до чердака руки не дошли. Весной участок был огражден пастбищной изгородью, хотя самого пастбища недоставало. В заднем дворе мы утеплили сарайчик, который я предполагал сделать своим летним кабинетом, но девочки меня опередили и устроил  себе кукольный дом. Из Бостона на несколько дней приехал чех-каменщик, бежавший на Запад еще в '68-м; он переделал уклон заднего двора, чтобы вода стекала от дома на дорогу, и украсил манжеты двора запонками замшелых камней.

Дом на Кейп-Коде, который мы с родителями стали называть дачей, а жена кейповским домом, быстро вписался в нашу рутину. Огненно-рыжий лис (девочки прозвали его «Редмонд») пробегал по участку, когда мы завтракали на даче по воскресеньям. В мае я посадил за домом кусты малины и голубики.Мы купили пару велосипедов и клоунскую надувную лодку ярко-желтого цвета. В июле, по приезде из России, я переехал на дачу с дочками и родителями. Кэрен приезжала из города на длинные уикенды. Казалось, что всю жизнь на не столь отдаленном мысе бытия у нас была дача.

Первые странности обнаружились после того, как мы безвыездно прожили на даче две недели. В первые три или четыре дня мои родители, которые занимали спальню на первом этаже, плохо спали. Кто-то ночами ходил взад-вперед у них над головой. Из кухонного шкафа исчезли несколько баночек сардин и упаковка галет, а из подсервантника в столовой пропала бутылка Пино Нуар, подаренная соседями, и несколько свечей. Я обратил внимание на появление каких-то необъяснимых знаков и символов вскоре после приезда из Москвы моего друга Макса и его спутницы Олечки. Дверь, которая вела на чердак из шкафа-гардероба была почему-то настежь открыта, когда я привел гостей наверх посмотреть нашу спальню. Я закрыл дверь на чердак и вставил щеколду в засов. Через два дня мне нужно было зайти на чердак, чтобы отобрать кое-что из архива. Чердачная дверь снова была распахнута; на этот раз щеколда валялась на полу. Я, казалось, все перерыл, но так и не нашел желаемой черной коробки с копиями писем из эмигрантского архива в Нью-Йорке.

Когда девочки под вечер возвращались из летнего лагеря Брюстер Дэй Кемп, они жаловались, что кто-то сваливал Барби и все игрушки в угол сарайчика, освобождая около окна место для раскладного стула и тумбочки. Перед домом на земле мы все время находили окурки, а потом нашли смятую пачку Lucky Strike на переднем крыльце. Мы было подумали, что это мусорщик, но ведь не мог же один мусорщик выкуривать столько сигарет во время еженедельного посещения нашей дачи. Наша гостья Олечка, которая в это время работала над киносценарием по рассказу «Генрих», объявила за ужином, что на полях привезенного из Москвы томика Бунина появились загадочные пометки. Поначалу мы все над ней трунили, что дескать после трех бокалов белого вина, выпитых за обедом после пляжного дня, и свой почерк не узнаешь. В том, что на даче происходит что-то необъяснимое, мы все удостоверились, когда мой отец показал нам записи на страницах собрания сочинений Эренбурга, которое я разместил в книжном шкафу у родителей в спальне — в придачу к полному Чехову и разносортице из эмигрантской прозы. На первой странице романа «Буря» кто-то нацарапал «продажный сталинист», но потом вычеркнул «продажный» и оставил только «сталинист». Я было подумал, что это отец написал, а потом забыл, но вот только почерк определенно был другой — не родные докторские каракули отца, но чье-то знакомое, воздушное письмо.

По правде говоря, мы с Кэрен в то лето только примеряли на себя одежды владельцев дома на Кейп-Коде. Перегруженный собственными эмоциями человек неохотно прислушивается к чужим, пересказанным снам, пусть даже не кошмарным. Вот и у нас не было времени для расследования всех этих потайных следов чьего-то присутствия. В конце августа, уже после того, как мы отпраздновали отбытие Макса и Олечки в Москву, моя мама обнаружила бархатную совку-ночницу, распятую между стеклом и сеткой французской двери, ведущей на заднее крыльцо. Через три дня Мируша и Танюша нашли в одном из ящиков кухонного стола спичечный коробок, выпотрошенный и выстланный ватой. Кто-то снял совку с креста, заботливо сложил ей крылья и уложил в крипту спичечного коробка, где совка теперь покоилась…

 

…Прошло пять месяцев. В пятницу второй недели февраля 2013-го года на Новую Англию обрушился буран. У меня в университете отменились занятия; в ожидании стихийного бедствия закрылись школы. Предполагая, что отключится электричество, мы запаслись питьевой водой, свечами и сухофруктами. По всему штату ввели запрет на езду на машине. В конце концов у нас в Бостоне выпало два фута снега, но в целом все обошлось. А вот на Кейп-Коде дела обстояли гораздо хуже. Когда буран уже начал утихать, я позвонил Уолли Б., полицейскому в отставке и страстному охотнику, который живет в Чэттеме и приглядывает за нашей дачей. Как правило этот пятидесятилетний американец с холеными усами и бугристыми мускулами излучает спокойствие, но в этот раз в его голосе звучала тревога. В Чэттеме порывы ветра достигали 70-ти миль в час, падали деревья и электрические столбы. Уолли даже не смог доехать до нашей дачи — дороги были перегорожены.

— Док, дело — дрянь, — сказал Уолли Б. —Попозже я попробую прорваться к вам и откопать дверь в погреб. Надо отключить воду. Иначе трубы замерзнут без отопления.

— Мне надо приехать?

— Если к завтрашнему утру не починят электричество, думаю придется, — ответил Уолли Б.

Я скверно спал в ночь с субботы на воскресенье, преследуемый видениями замерзших и прорвавшихся труб, взбухающего паркета, промокших ног пианино. В воскресенье утром я сказал жене и дочкам, что не могу просто сидеть и ждать звонка Уолли Б. Что еду в Чэттем. Сердце застучало, когда я повернул с Милл Крик Роуд на нашу тихую улочку, на которой, видно, только что расчистили снег. Я перелез через сугробы, вскарабкался на крыльцо и высвободил обледеневшую дверь. Сирена проговорила свой нервный речитатив и замолчала. В прихожей горел свет. Нам страшно повезло!

Добрая половина дня ушла на то, чтобы расчистить въезд на участок и оба крыльца, а потом заваленную снегом и замерзшую дверь в погреб. Когда я со всем разделался и вышел прогуляться, сумеречный воздух приобрел синеватый фосфоресцирующий оттенок, и только полоски киновари штриховали горизонт, отражаясь теплыми разводами на серо-чугунной поверхности воды. Испытывая одновременно чувство умиротворенности и дикой усталости, я просто не представлял себе, как я поведу машину в Бостон. В понедельник я преподавал во второй половине дня и поэтому мог спокойно переночевать на даче и вернуться из Чэттема утром. Я позвонил домой с причала, и Кэрен сразу сказала, что справится без меня. Свобода! Вернувшись на дачу, я выпил рюмку водки, закусив подогретым хлебом из морозилки и селедкой из банки, купленной еще летом и затерявшейся в недрах буфета. Потом я долго отмокал в ванне. Перекусив разогретыми в микроволновой печи шведскими оладьями с вареньем и чаем, я провалился в сон. Было около девяти вечера. Давно уже я не спал так безмятежно.

Даже мысль о траффике по дороге в Бостон через Южный Берег не показалась такой удручающей, какой она должны была показаться понедельничным утром после бурана. Кофе с тостами и джемом — быть может не самый питательный завтрак, но ничего лучшего я не мог себе предложить. Я взбежал наверх, чтобы взять из спальни дорожную сумку, и уже спускался по лестнице вниз, как вспомнил, что мне надо обязательно забежать на чердак. В течение года после моего отъезда в эмиграцию, мой друг Макс писал мне примерно раз в месяц. И вот теперь эти драгоценные письма из пореформенной России мне понадобились для новой книги, а хранились они в одном из файл кабинетов на чердаке. Я открыл дверь в шкаф-гардероб и потянул за веревочку от выключателя. Прямо передо мной, держа сигарету на отлете правой руки, стоял Владимир Набоков.

Облокотившись на косяк чердачной двери, Набоков щурился от яркого света, лившегося в окна спальни. Он был долговяз; невесом. Редкая щетина пепельных и рыжеватых тонов очерчивала овал его старинного варяжского лица. А вот глаза у Набокова были восточные, миндалевидные, намекая или на отдаленного предка — татарского князя — или же на прадеда-еврея Козлова. Пристально разглядывая меня, глаза моего гостя светились нежностью и ядом. Глубоко затянувшись, Набоков выдавил «прошу прощения» сквозь бескровные губы. Его редеющие волосы были зачесаны, нет: зализаны, и его подернутые сединой виски почему-то намекали на портреты последнего царя. На Набокове был черный костюм-двойка; штанины были измяты вдоль и поперек, а на пиджаке недоставало пуговицы. Шея была голой, а на груди белой, изящного покроя сорочки красовалось винное пятно. «Беженец», — подумал я, отступая от двери в глубину спальни. Потом я минуту промолчал, от смущения уставившись в пол. В голову не приходили правильные слова, а надо было что-то сказать.

— Владимир Владимирович, а что вы тут делаете? — я, наконец, решился.

С невозмутимым видом Набоков вручил мне белый полиэтиленовый мешок с красными завязочками.

— Я здесь обретаюсь, — ответил он, великолепно грассируя в манере аристократов, у которых «р» застряло в пути из французского шале к русскому именью.

— И давно?

— С прошлого лета, собственно, с мая месяца, — отвечал Набоков, переходя на английский.

— Как обстановка на Восточном фронте? — спросил Набоков, переступая через порожек из гардероба в спальню.

— На Восточном фронте?— переспросил я не без некоторого смущения.

— Когда я в последний раз держал в руках газету, немцы рвались на Кавказ и за Дон...

—…Теперь уже все позади, — я прервал своего гостя, стараясь избегать победоносной риторики. — Разбили мы Германию. Гитлер капут.

Он ничего не сказал в ответ, но я заметил, как увлажнились его глаза и сам почувствовал в глазах слезинки разделенной радости.

Проскользнув бочком мимо Набокова, я заглянул на чердак. Запах табака, нафталина и чего-то еще, темного и лежалого, ударил по ноздрям. В дальнем углу чердака я увидел разложенный тюфяк, а на тюфяке — спальный мешок еще из приданого моей жены. Я заметил половинные листы бумаги, положенные на черную картонную коробку, которая стояла, наподобие конторки, на файл кабинете, а также пустую бутылку вина, оплавленную щупальцами парафина.

— Владимир Владимирович, — я обратился к своему гостю, указывая обеими руками в сторону холла второго этажа. — Давайте спустимся вниз.

Он кивнул и последовал за мной в гостиную на первом этаже. Пересекая гостиную, я споткнулся на ковре, но не упал.

— У вас пепельница не найдется?— спросил Набоков, отстукивая пальцами трехстопный ритм.

—Пепельница? Боюсь, что нет. Не курим. А у младшей дочери случается астматический кашель.

— Я тут пустую жестянку пустил в оборот, — сказал Набоков. — Надеюсь, вы не возражаете.

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором

Из столовой я принес бутылку коньяка, подаренного одним заезжим тележурналистом из России, два бокала, темный шоколад на тарелочке, и блюдце. Было десять утра. Я зажег газовый камин.

— Так как же вы оказались в нашем доме?— спросил я, наливая нам обоим коньяк.

Набоков отпил из бокала и пожевал глоток.

— Хороший коньяк, — сказал он, облокотившись на спинку глубокого дивана и перекинув ногу на ногу. На правом ботинке шнурок был оборван и заправлен внутрь.

— Ах да, в доме. Грустная история. Я приехал на Кейп-Код в первый уикенд мая. Автобусом. Мы с Верочкой порядочно повздорили, и я поехал один. Нас ждали у Уилсонов.

— А из-за чего повздорили? — полюбопытствовал я.

— Да все то же самое. Старая парижская песенка по имени «Ириночка». Вот только в этот раз было письмо, которое общая знакомая переправила в Уэллзли из Нью-Йорка, а сама получила через Касабланку и Лиссабон.

— Все еще ревнует? — спросил я, подливая Набокову коньяк.

— Верочка не ревнует! — рявкнул Набоков. — Она волнуется. Да я и сам, по правде говоря, обеспокоен. Мы на грани переезда из Уэллзли в Кембридж. Митюше уже восемь, большой мальчик. Средств хронически недостает. А тут еще, вовсе ни к чему, это письмецо из Парижа, которое я не мог скрыть от Верочки.

— Но как в это вписывается наша дача?— спросил я, рискуя прослыть недогадливым.

— Случайность, — отвечал Набоков. — Чистая случайность. Я один приехал в гости к Банни Уилсону. У них с Мэри вилла в Уэллфлите. Мы все были приглашены на уикенд. Еще гостил один молодой поэт, Рэндалл Джералд. Южанин. Ему протежировал Банни — печатал его в «Нью Рипаблик». Остроумный малый, этот Джералд, но совершенно помешанный на аграрном социализме. Даже больше самого Банни.

— Вы, стало быть, были у Уилсона в Уэллфлите…, — я все пытался вставить нить разговора в иголку сюжета.

— У них на даче меня сразу охватила паника. Когда Банни напивался, его левые симпатии становились невыносимыми. Кроме того их сын, Реуль, рос в таком достатке, которого мы с Верочкой не могли дать нашему Митюше. Это все не меня давило. Тут выяснилось, что Джэралд уезжает, на собственном автомобиле. Вот я и придумал объяснение и уехал с ним на следующий день. Он предложил подбросить меня до Хаяниса, где автобусная станция. Но я отказался, а свой отказ мотивировал желанием побыть на Кейп-Коде еще пару дней и закончить рассказ. А Джералд тактично промолчал и довез меня до Чэттема, где и посоветовал остановиться в старинном отеле с видом на песчаную косу. Я справился о комнате. Цены в любом случае были мне не по карману, но кроме всего прочего там висело этакое объявленице — «clientèle carefully selected». Разумеется я бы никогда не остановился в таком месте… я только вообразил, как Верочке было бы отказано в номере, как сразу почувствовал прилив желчи.

— Я слышал о таких вывесках и объявлениях. Но вот никак не думал, что здесь, у нас в Чэттеме.

— У вас в Чэттеме? — Набоков повторил с иронией.

— Как насчет чашечки кофе? — предложил я, сменив тему.

— Благодарю  вас, с удовольствием, — ответил Набоков с улыбкой породистого скакуна. Минут через пять я вернулся с френч-прессом, чашками и сахарницей на расписном лакированном подносе. Набоков листал художественный альбом парижских фотографий.

— И все таки: наш дом, вы, Чэттем? — спросил я, нажимая на поршень.

— Тоже совершенно случайно, — отвечал Набоков. — У меня был легкий саквояж, вот я и пошел пешком по Мэйн Стрит, потом зашел в табачную лавку и спросил, где можно найти недорогую гостиничку. Мне посоветовали доехать местным автобусом до Саут Чэттема и спросить комнату в Кэптен Недс Хаус — рядом с церквушкой с белым шпилем.

— Так ведь это же в двух шагах отсюда, — загорелся я.

Набоков достал сигарету из мягкой пачки с круглым красно-белым логотипом и закурил.

— Я позвонил в дверь. Вышла хозяйка, пожилая дама в переднике. Выяснилось, что Кэптен Недс еще не открылся на лето. Но оказывается, кроме гостинички им в Чэттеме принадлежат еще и летние домики, которые они сдают. Понедельно. Я поинтересовался: Нельзя ли снять коттедж где-нибудь на тихой улочке поближе к воде? Хозяйка закивала. Есть один совсем неподалеку, но вообще-то в там пока неубрано, но она готова… м-м… сдать в таком состоянии. Вот я и остался.

— Чем же вы занимались все это время? — спросил я.

— Что вам сказать? Сначала сочинил рассказец и отправил его в «Нью-Йоркер». Вы уж извините, мне пришлось одолжить у вас со стола конверт и марки.

— Да пожалуйста, Владимир Владимирович.

— Я вот только свалял дурака. Послал чистовик, а черновик куда-то засунул. Теперь не могу найти. Если найдете….

—…конечно, не беспокойтесь.

— Да, а потом я переводил Тютчева — у вас тут отличный выбор книг.

— Спасибо, а дома в Бостоне еще лучше. Это по большей части дубликаты. Ваши…, — тут я осекся, подумав о перепечатанных Ардисом довоенных изданиях Набокова, купленных еще в аспирантуре и исчерканных выписками на полях. Но Набоков никак не прореагировал.

— Я вот тут обдумываю новый роман, записываю разное. Это, знаете ли, такая изящная штуковина, для которой мне надо изобрести язык-дворнягу. Ну а кроме того, я брожу по окрестностями — когда никого нет. Чудное место тут у вас, живописное. Воздух божественный. А эти башни Маркони около пляжа чего стоят.

Я глянул на настенные часы. Уже было одиннадцать, а мне надо было к двум успеть на лекцию.

— Владимир Владимирович, — сказал я по-русски. — Вы уж меня извините, но…

— …да это вы меня извините, что так вас обременил.

Сражаясь с шарфом и черной курткой-пуховиком и вылавливая ключи из нагрудного кармана, я испытывал странное ощущение, будто я — посетитель, который наконец-то уходит, а он, Набоков, — истинный хозяин дачи.

Я уже дошел до двери, которая ведет из пристройки-столовой на улицу, но потом вернулся в гостиную, чтобы выключить камин.

— Владимир Владимирович, позвольте задать вам вопрос. Немного нескромный, так что я заранее извиняюсь.

— Конечно, старина, задавайте.

— Вы ее любили?

— Верочку? Конечно любил. И сейчас люблю.

— Нет, не Верочку. Ирочку, ее, Ирину!

Брови взлетели, рот передернуло. Набоков вскочил с шалфейно-зеленого дивана и сделал два шага мне навстречу.

— Молодой человек, — медленно произнес он. — Молодой человек…

— …Владимир Владимирович, я вас старше. Мне летом будет сорок шесть. У меня две дочери.

— Дражайший коллега, — сказал Набоков в ответ и пристально посмотрел мне в глаза. — Вы когда-нибудь чувствовали, будто весь ваш мир на грани катастрофы? Вы опускаете подбородок к ней на грудь и закрываете глаза от сладостной боли, будто вступаете в мир иной.

— Нет, — отвечал я. — То есть, да.

— Тогда не спрашивайте меня, любил ли я ее!

Мы стояли на кухне друг перед другом. Потом я механически повел рукой влево-вправо, наподобие дворника на ветровом стекле, и двинулся к выходу, позванивая ключами.

— Спасибо, что приютили, — сказал Набоков.

— Не за что, господин Набоков, — ответил я, сжимая набалдашник двери правой рукой. — Вы, пожалуйста, угощайтесь чем захотите в буфете и в холодильнике. А в подсервантнике в столовой много разных конфет и леденцов — ну если вы вдруг надумаете бросить курить...

 

По дороге в Бостон не было трафика, даже на развилке двух автострад в Брэйнтри и на Девятке. Неужели время способно замирать? — думал я, в который раз прокручивая в голове весь разговор с Набоковым. Кто же он все таки такой? Плод воображения? Фокусник? И как мне объяснить жене и дочкам, что у нас на даче поселился новый домочадец? Девочки скорее всего воспримут все как само собой разумеющееся, — как  подобает детям. А вот жена… Ей и так нелегко жить под одной крышей с сочинителем, а теперь еще придется считаться с одиноким русским гением на чердаке.

Copyright © by Maxim D. Shrayer. All rights reserved. Оригинал опубликован в журнале Tablet Magazine

Комментировать Всего 7 комментариев

Приходите на презентации книги «В ожидании Америки» 2 июля в 19:00 в Библио-Глобусе (Москва), 4 июля в 19:00 в Буквоеде (Лиговский проспект, 10, Санкт-Петербург) и 5 июля в 17:00 в Музее Набокова (Малая Морская, 47, Санкт-Петербург).

"его подернутые сединой виски почему-то намекали на портреты последнего царя"

это Вы по легенде, что отец Набокова был внебрачным отпрыском дома Романовых?

Максим, скорее передаю то, что висело в воздухе эмигрантской культуры в то время -- плюс мода, которую юный Набоков застал еще в России.

Эту реплику поддерживают: Максим Терский

Максим, простите великодушно, а "набалдашник двери" - что за зверь?

"Набалдашниками" кличут обычно такую штуку НА ТРОСТИ, за которую удобно держаться рукой... На дверях же бывают просто дверные ручки, это я Вам как бывший инженер-строитель говорю...

набалдашник

Сергей, спасибо за замечание, набалдашником может называться и шарообразная дверная ручка. У нас на даче все такие, и Набоков это сразу отметил -- расскажу как-нибудь в другой раз. Дружески, МДШ

ОК, не вопрос - просто я нигде и никогда такого значения не встречал... Что странно.

Негатив положительного героя:

"...Ободренный столь бытовыми предположениями, я вошел внутрь. Было, кажется, около трех пополудни, и поскольку народ тут жил, очевидно, в основном служилый, постольку я не встретил ни души, пока блуждал по вестибюлю и каким-то коридорчикам первого этажа. В таких строениях, неровен час, можно попасть в клаустрофобическую ловушку. С одной стороны набалдашник двери поворачивается, а с другой наглухо недвижим, и вот ты оказываешься в тускло освещенном коридорчике вроде бы навеки. На твой голос никто не откликнется в веках. Может быть, и Женька Кацнельсон где-нибудь гут дрожит уже три недели? Заметавшись, я побежал вниз по бетонной лестнице, хватаясь на каждом этаже за набалдашники дверей. Все они были зафиксированы...".

После идёт "набалдашник двери" автомобиля, который нас уже не интересует, так как там этот предмет можно было назвать уже хоть синхрофазотроном, лишь бы не называть "пимпочкой" или "херовинкой"...

Так что, резюме - Вы правы, и "набалдашником" дверные ручки называют...

Только всё равно - вряд ли это правильно.  :)