Евгений Бабушкин /

За кого голосуют кентавры

Никаких креаклов нет. Но есть прекариат. Слово еще более гадкое, зато оно куда лучше характеризует жителей больших городов. Хомячки и ватники, москали и замкадыши — все мы, извините за выражение, прекарии

Иллюстрация: Corbis/Fotosa.ru
Иллюстрация: Corbis/Fotosa.ru
+T -
Поделиться:

Черт с ним, с Навальным, но у любого, кто окажется на его месте, — два пути. Либо Остоженка, либо Бутово.

Либо в буржуа, либо в радикалы. Либо похвала от Ксении Собчак, либо любовь миллионов. О которых сейчас и пойдет речь.

Русская политология похожа на «Санта-Барбару» — все переходят на личности. Моральный облик Собянина, моральный облик Путина, связи N c Кремлем, трудный выбор X, запутанные отношения A и Б. Сплетни, одним словом.

Всем интересно про героев и никому — про людей. Считается, что за Навального «средний класс», а за Собянина все остальные. Но «средний класс» — химера. Конгломерат вроде кентавра. Все знают, как выглядит, но никто его не видел. Не слишком подержанная иномарка, не слишком ясное самосознание, столько-то тысяч годового дохода. Очень приятно — кентавр.

«Креативный класс» не стал заменой «среднему». Лишний повод посетовать, как до России медленно доходит: концепцию Ричарда Флориды разнесли по косточкам лет семь назад, а у нас лишь минувшей зимой догадались дразниться креаклами.

Предлагаю новое словечко — прекариат. И пусть из него тоже сделают дразнилку. Автор термина — английский экономист Гай Стендинг, страстный, как тысяча Марксов, и грустный, как Лондон осенью.

«Он состоит из множества необеспеченных людей, живущих черт-те какой жизнью, — пишет Гай Стендинг в книге "Прекариат: новый опасный класс". — Из людей, работающих в случайных и постоянно меняющихся местах без всяких перспектив профессионального роста; прекариат — это миллионы разочарованных молодых людей с образованием, которым совершенно не по душе то, что их ждет впереди; миллионы женщин, сталкивающихся с жестоким обращением на депрессивной работе; постоянно растущая армия тех, кто отмечен клеймом преступника на всю жизнь; миллионы “нетрудоспособных” и мигрантов по всему миру. Они, в отличие от полноценных граждан, являются просто “обитателями”, чей круг социальных, культурных, политических и экономических прав значительно урезан».

Эти новые бедные не обязательно бедны. Тут главное — отсутствие гарантий. Трудовая мобильность, помноженная на социальную незащищенность. Кочевники, променявшие убогий уют провинции на модный стресс столиц. Или, как пел мой дедушка:

Между небом и землей поросенок вился,

он нечаянно хвостом к небу прицепился.

Вот в таком подвешенном состоянии и находится прекариат. Но прочь фольклор, приведу пример.

Мы живем на «Домодедовской», почти у кольца. Комнаты три, а нас пятеро, и мы друг другу нравимся. Юля — филолог-японист из Владимирской области, работает помощником бухгалтера. Ее бойфренд Добрыня — молодой специалист в области термоядерного синтеза, ночной сисадмин в Центризбиркоме. Мечтает свалить в Манчестер, но прописан пока в Королеве. Таня (Димитровград) — выпускница журфака МГУ, копирайтер. Я — театровед, трудовой мигрант из Петербурга. И моя девушка Маша (Владивосток) — безработная выпускница философского, успевшая, впрочем, пожить в Северной Каролине и Доминиканской Республике.

Мы не голодаем, наоборот, позавчера пили виски двенадцатилетней выдержки. Но все может измениться в любой момент, потому что мы — прекариат, и нас несколько миллионов.

Сколько в Москве легальных трудовых мигрантов? А нелегальных сколько? Прибавьте к ним «розовых воротничков» — женщин на дешевой офисной работе. Прибавьте тех, кто работает по договору подряда или вовсе без договора. Прибавьте студентов без опыта работы. Или крепких профессионалов, которых могут выпереть в любой момент. Тех, за кого не вступится профсоюз (нет и не будет профсоюза репетиторов или дизайнеров). Тех, кто просто рожей не вышел.

Прекариат — это и мелкий программист, кодящий из Таиланда. И мрачный пассажир подмосковных электричек. И офисный щеголь, купивший на последние розовый айфон, чтоб разукрасить свою беспросветную жизнь, — он тоже типичный прекарий, хоть и гордится самосознанием среднего класса.

Итого — миллионы. И эти миллионы политически не представлены. И потому, что у многих нет прописки. И потому, что нет времени на политику. И потому, что телегу про нехватку социальной защищенности толкают лишь КПРФ и СР, но у этих партий такая эстетика и такая репутация, что лучше за самого черта проголосовать.

Вот эти шаткие миллионы прекариев и встанут горой за условного Навального или другого какого народного вождя, потому что свято место пусто не бывает. Если, конечно, этот вождь откажется от остоженских процентов ради бутовских. Если от риторики малых дел — сколько денег разворовали жулики на постройке велодорожек?! — перейдет к более абстрактной риторике. Будет говорить о страхе завтрашнего дня. О социальной исключенности. И о том, кто в этом виноват.  

Но я бы предпочел, чтобы этого не произошло и Навальный остался с Остоженкой. Потому что, будучи правым популистом (это не брань — диагноз), будучи тем, кто он есть, Навальный поднимет хомячков против ватников, москалей против замкадышей, белых против черных, модных против немодных. Будет дробить и без того раздробленных прекариев.

Но нас миллионы, мы много и честно работаем, мы одинаковые и делить нам нечего — достаточно это осознать, и в спальных районах возникнет такая сила, перед которой и Навальный, и Путин, и прочие задрожат и вымрут, как кентавры. Впрочем, этих проклятых кентавров и не было никогда.

Комментировать Всего 3 комментария

Спасибо за статью! Столько всего интересного уже по вашей наводке прочла!

Эту реплику поддерживают: Алия Гайса

Я хотел упомянуть в тексте про анархо-католиков, которые писали о "прекарности" еще в середине века,  но решил не утяжелять безделушку. Все равно вы наверняка добрались уже до Дорис Дей и прочих.

"Но нас миллионы"

"Нас тьмы и тьмы, и тьмы".

Шутка, к сожалению.