Николай Сванидзе: Ельцин затянул, стрелять по Белому дому надо было раньше

Октябрь 1993 года — что это было? Боролись тогда за власть или за идеалы? Можно ли было разрешить конфликт мирным путем? Потеряли мы демократию — или обрели ее? Ровно двадцать лет спустя «Сноб» вспоминает расстрел Белого дома. Первый министр экономики России Андрей Нечаев, социолог Лев Гудков, политик Юрий Болдырев и другие рассказали «Снобу», что на самом деле происходило в Москве той осенью

Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru
+T -
Поделиться:

Андрей Нечаев, первый министр экономики России:

3 октября меня не было в Москве и я наблюдал, как CNN — чуть ли не впервые в истории — транслировал войну в прямом эфире. Популярный и всенародно избранный президент расстрелял парламент — это была трагедия.. Это наложило отпечаток на всю дальнейшую политическую историю России.

Надо понимать, что эти события возникли не спонтанно: это было двухлетнее противостояние президента и съезда Верховного Совета. Хасбулатов, совершенно не скрываясь, создавал параллельный центр, чтобы полностью захватить власть в стане. Первой попыткой стал импичмент президента, который полностью провалился. К октябрю 1993-го это противостояние было уже в той стадии обострения, когда переговоры и не имели шансов на успех.

Штурмовики первыми начали захват мэрии на Арбате, пытались захватить телебашню. Первые силовые акции были начаты со стороны Верховного совета и их вооруженных сторонников. Что, конечно, не оправдывает расстрел Белого дома. Те события — абсолютно ненормальное явление, это тяжелая рана и для конкретных людей (я думаю, что Ельцин потом нес этот крест всю свою жизнь), и для политической системы в целом. Это показало, что люди готовы скорее склониться к гражданской войне, чем к цивилизованному решению конфликта. Представьте, если бы сейчас американские конгрессмены вдруг начали штурмовать здание CNN, а президент Обама направил танки в сторону здания конгресса. Страшный сон.

Самое главное — это стратегические и политические последствия. Конституция, которая была принята по итогам этих событий, была написан с явным креном в сторону президентской власти. Роль парламента была принижена, хотя на тот момент он еще был реально многопартийным и там были какие-то дискуссии. После того, как он стал стал однопартийным, а оппозиция — очень смешной, эта приниженность играет для страны крайне негативную роль.

Леонид Радзиховский, публицист:

Это было противостояние двух бюрократических групп: бюрократия исполнительная и бюрократия законодательная. Обе были совершенно не готовы к компромиссам, не умели, не желали договариваться. Это было продолжение той же политики, которую обе эти группы, когда были вместе, вели против союзного центра в 91 году. Типично для любой революционной ситуации: вчерашние победители борются друг против друга по тем же правилам, что боролись против врага.

За эти два года народ сильно пообнищал. Надежды, довольно глупые, что вот сбросят коммунистов, и наступит сразу рай на земле — накрылись. Итого — глубокое разочарование, плюс очень слабая власть, плюс революционное возбуждение народа, которое еще не остыло. После 91-го года, после этого политического землетрясения, не могло все улечься сразу. Колебания почвы продолжались на всей территории бывшего Советского Союза. Чечня, война между Осетией и Ингушетией, между Абхазией и Грузией, Приднестровьем и Молдовой, гражданская война в Таджикистане. Это затухающие колебания политической почвы.

Если хотите, это была такая точка перегиба — пойдет распад дальше, повторит ли Россия судьбу Советского Союза, или нет. В случае, если бы победил Верховный Совет, во всех регионах началась бы точно такая же ссора, потому что везде был Совет, и везде он был против губернатора. На самом деле никакого Верховного Совета не было, это была группа совершенно разных людей: нацисты, демшиза, коммунисты и просто бандиты, никакому Руцкому и никакому Хасбулатову они не подчинялись. Их бы смыло. Начался бы полный провал власти в Москве и одновременно во всех регионах. Это была бы смута, настоящее, полноценное смутное время в стране, которая набита атомным оружием.

Эта смута продолжалась бы, пока страна не разделилась бы на несколько государств, или пока не пришел настоящий диктатор — не Ельцин, а настоящий диктатор, который с помощью иностранных войск навел здесь порядок. Вот такова была реальная альтернатива в октябре 93-го года. Для спасения человечества от того, чтобы атомное оружие попало в руки местных бандитов, на эту территорию должны были бы ввести войска ООН, войска НАТО. В общем, полноценная гражданская война, только без большевиков. Распад России — это было бы самое невинное из всех последствий.

Юрий Болдырев, политик:

Ельцин совершил переворот в сговоре со стратегическим противником. Это было не просто выступление против демократии, но еще и масштабное предательство, измена Родине. И до сегодняшнего дня мы испытываем последствия этого предательства: макроэкономические условия для развития конкурентного производства в России не созданы. И система государственного правления неадекватна задачам развития национальной экономики. Если бы у Набиуллиной молочные, мясные, овощные, авиационные предприятия работали прибыльно, а у Грудининой, например, были бы нерентабельны, можно было бы сказать, что кто-то не умеет работать. Но когда все ключевые отрасли экономики нерентабельны, это означает, что власть — президент, правительство и парламент — не выполняют своих базисных функций, не обеспечиваются условия развития. И корни этого в событиях двадцатилетней давности.

В те дни я не был ни на той, ни на другой стороне. Мне казалось, что они просто спорят за власть. Но спустя всего несколько месяцев, когда я оказался в Совете Федерации, я увидел, какие указы подписал Ельцин после переворота. И эти указы недвусмысленно свидетельствовали об измене. В человеческих жертвах, на мой взгляд, безусловно виноват Ельцин и его команда.

Николай Сванидзе, журналист:

Когда боевики Верховного Совета захватили Останкино, телевидение вещало из резервных студий. Мы со Светланой Сорокиной всю ночь работали из студии на Пятой улице Ямского поля.

Это было двоевластие, причем реальная власть была у Верховного совета, потому что все советские законы, продолжавшие, как и советская Конституция, действовать на территории России, были на его стороне. Они исправляли законы каждый день, исправляли Конституцию, в общем, делали все, что хотели. И полномочия всенародно избранного президента, каким был Ельцин, просто сокращались на глазах, как шагреневая кожа. События 3-4 октября 1994 года вовсе не исчерпываются расстрелом Белого дома, это — финальный аккорд.

Белый дом тогда был напичкан оружием, и на первый план вышли даже не Хасбулатов и не Руцкой, а совершенно фашистские отряды баркашовцев и опьяневшие от крови боевики из Приднестровья и Абхазии. Кроме того, тогда уже были написаны и подписаны руководством Верховного совета проскрипционные списки, обещавшие казнь не только Ельцину и его окружению, но и его сторонникам. И это несмотря на то, что был проведен референдум, засвидетельствовавший доверие россиян к президенту Ельцину и недоверие к Верховному Совету, что, к сожалению, нисколько не подействовало на парламент и его пыла не охладило.

Другого варианта, кроме как выйти за пределы действовавшего тогда легитимного поля, у Ельцина не было. Я считаю, что Ельцин тогда протянул с этими жесткими мерами, их надо было применять раньше.

Лев Гудков, социолог:

Это не была борьба старого режима и нового, это было столкновение различных фракций распадающейся советской номенклатуры. Одни хотели идти к власти, другие — удержать власть, третьи — восстановить власть. Расстрел Белого дома стал первым шагом к формированию авторитарного режима. Впоследствии команда Ельцина все больше опиралась на силовые структуры. В результате вся демократическая система оказалась заложником силовиков, что и обернулось формированием авторитарного режима, когда Ельцин ослаб и взял в союзники выходцев из КГБ, тем самым заключив сделку с дьяволом. А это заведомо проигрышный вариант, потому что с дьяволом играть трудно.

Алексей Злобин, протоиерей, бывший депутат Верховного совета:

В день расстрела Белого дома мы ждали смерти. Накануне я отслужил литургию, Алексий Второй благословил нас на открытие храма в Верховном совете. Он прислал ко мне монахов из Даниловского монастыря, облачение и все остальное, а сам в тот день взял чудотворную икону Владимирской Божьей матери из Третьяковской галереи, принес в Патриарший собор и перед этой иконой тоже начал службу. И вот мы параллельно служили две литургии: я в Белом доме, а патриарх в соборе. А вечером мы попали в ловушку: весь народ от нас ушел к Останкино, потому что мы должны были объявить по телевизору, чего мы хотим — мы же две недели сидели без связи, без телевидения, без тепла, без воды. Мы были отрезаны от мира. Но около Останкино людей начали бить, все разбежались.

Утром, часов в семь, когда я проснулся и посмотрел в окно, там от куста к кусту бегали люди, а в них стреляли! Тогда я причастился сам, перешел в другую комнату и там весь день причащал, крестил, молился. Семь раз я прочитал получасовую службу. Когда ко мне подходили, я отдельно беседовал и исповедовал. А другие депутаты сидели в темноте и слушали, как стреляют. Это было похоже на град, такими волнами — то сильнее, то слабее. А потом из танка дали. И весь дом ходуном заходил.

Спасибо, что на нас «Альфа» не пошла. Когда одного альфовца убили, они решили нас выводить. Потому что они специалисты высшего класса и определили, что это не из Белого дома стреляли, а из другого места бил снайпер. Они сами пошли на переговоры, попросили нас оставить оружие и стали нас выводить. А кто не успел выйти, тот там навсегда и остался.

Андрей Макаревич, лидер группы «Машина Времени»:

91-й хорошо помню, а вот 93-й — плохо. Помню, как мамы гуляли с детьми и смотрели, как стреляют танки. В вооруженном конфликте виноваты обе стороны, но если бы победил Верховный Совет, было бы гораздо хуже.

Читайте также:

Константин Боровой: Октябрь 1993-го. Как меня хотели повесить