Юлия Гусарова /

83027просмотров

Петр Павленский: Тело человека гораздо прочнее, чем кажется

Спустя сутки после акции на Красной площади художник Петр Павленский был освобожден из-под стражи. Спустя еще четыре часа он уже прогуливался по Чистым прудам и рассказывал корреспонденту «Сноба» о своих страхах, надеждах и о том, как правильно прибивать мошонку к брусчатке

Фото: ИТАР-ТАСС
Фото: ИТАР-ТАСС
+T -
Поделиться:

СТы долго просидел там с гвоздем?

Мне кажется, минуту или две. Но это очень субъективное ощущение, потому что я сажусь — и все. Напряжение подготовки отступает, и я начинаю слышать происходящее. Я не просто сидел голый на площади, я смотрел на свои прибитые к брусчатке яйца. В акции очень важно было направление взгляда, сам акт смотрения. Довольно скоро я начал видеть кругом ботинки, слышать голоса. Когда проходит акция, я концентрируюсь на том, как реагирует социальное тело вокруг меня. Со всех сторон начинают задавать вопросы, но я не реагирую на них, потому что ответить — значит дать отклик власти и сломать все, что ты сделал. Нельзя, делая акцию, достать паспорт или назвать полицейскому имя.

СЧто доминирует в ощущениях? Адреналин, эйфория? Или вообще отключается все?

Адреналин. Во время акции боль почти не чувствуется. Чуть позже чувствуешь уличный холод. Но адреналин очень долго тебя держит.

СКак ты готовился к процедуре забивания гвоздя?

Посмотрел картинки в интернете. Я не планировал себе пробить одно яйцо или все ткани. Мне нужно было просто прибить мошонку к брусчатке. Я не хотел ничего заливать кровью, декоративный эффект не был важен, поэтому попадать гвоздем в сосуд было не обязательно. Я просто выбрал участок кожи посередине, где не было видно вен. Пока что во время всех акций, где моим инструментом было тело, мне везло, и все потом нормально восстанавливалось. Тело человека гораздо прочнее, чем кажется. Сейчас у меня там гематома какая-то есть, но посуди сама, стал бы я с тобой по бульвару прогуливаться, если бы мне было очень уж плохо? Если бы что-то со мной произошло не то, я бы не стал что-то из себя изображать и просто проколол бы курс сильных антибиотиков. Во время акции я отношусь к боли как к обычному ощущению, а не как к переживаниям, ради которых я это делаю. Тело в этом случае — объект, посредством которого я высказываюсь.

СПочему ты решил высказаться именно в такой форме?

Красная площадь — это гнездо власти. Еще и эта брусчатка. Я где-то прочитал, что в 1968 году во время студенческих акций на ней была надпись: «Под брусчаткой пляж!» То есть брусчатка — это как решетка, ею что-то закрывают. Но это вторично. Важным было другое: кругом были фэсэошники. Достаточно просто пойти на площадь и долго погулять, чтобы заметить людей нейтрального вида, специально плохо одетых и бродящих по одному. По их поведению и траектории движения было видно, что они кого-то пасут. Гнездо власти, брусчатка, фэсэошники — это место стало очень притягательным для меня, я чувствовал напряжение от его созерцания. Красная площадь — идеальная метафора полицейского государства. Страны, похожей на зону. На зоне мусора управляют, а люди как-то между собой разбираются, под контролем мусоров. Пару лет назад было больше инициативы пойти что-то сделать, выйти куда-то. А сейчас я вижу лишь обращение к своим поражениям. Вот, например, политзаключенные — это потеря, поражение, люди показывают их друг другу, а каких-то масштабных инициатив нет. Когда я находился в КАЗе после акции «Туша», там был человек, который рассказал, что когда администрация на зоне начинает закручивать гайки, заключенные демонстрируют жесты с прибиванием тела. Я решил перенести этот контекст и добавить акт смотрения. Потому что сегодня люди больше смотрят на что-то, что доставляет неудобство и боль, на то, что прибивает. Это и рождает политическую индифферентность, апатию и фатализм. Человек оказывается в безвыходном положении, но при этом все равно просто сидит и смотрит.

СТы в курсе, что тебя многие считают психом?

В этот раз все было дружелюбно, и психиатр даже не стал специальных вопросов задавать. Он меня просто спросил: «И чего ты сделал?». Я ему ответил, и он не стал меня допрашивать, перестал воспринимать как человека с психическими отклонениями. Потом меня повезли в отдел, там мной стали конкретно заниматься, началась совсем другая движуха. В этот момент все напряжение акции и подготовки к ней ушло, потому что начались допросы, возвращение в другую жизнь. На этапе подготовки даже единственный мусор или фэсэошник представляет угрозу. Но на допросе люди в погонах перестают быть опасными. Потому что ты уже все сделал. Они становятся функциональными элементами машины. Ты оказываешься уже в самом этом механизме, и он перестает быть опасным.

СТы прославился после акции с зашиванием рта. А чем ты занимался до этого?

Я учился на художника-монументалиста в Художественно-промышленной академии имени Штиглица, учился в фонде «Про Арте». Однажды я сделал скульптуру из воска. Можно было продолжить этим заниматься, но только не после зашитого рта. Обычно ты просто мастеришь, а проводя акцию, ты вступаешь в диалог с людьми. Отклик после акции был сумасшедшим. Сыплются кучи комментариев про то, что ты урод, но ты все равно во взаимодействии с людьми, ты говоришь с ними. После того как ты это почувствовал, возвращение к поделкам не имеет смысла. Зашитый рот стал моей личной трансгрессией. Процесс Pussy Riot меня очень сильно затронул. Я его рассматривал как удар по искусству и ожидал, что художники ответят достойно, начнут движение. Но были только разговоры, и те невнятные. Я охренел сначала, а потом понял, что надо начать с себя. Я тогда делал одну галерейную работу и для нее придумал вымышленного персонажа, протодьякона, который воплощал собой патриотизм, фундаментализм. Этот персонаж фигурировал в пресс-релизах к выставке и как бы отвечал за меня на вопросы журналистов. Для меня его речи были воплощением крайнего дебилизма, но в них я добавлял что-то от себя лично, чтобы персона получилась двойственной и противоречивой. И от лица выдуманного персонажа я ответил на вопрос о том, как я отношусь к акции в храме Христа Спасителя: «Акция Pussy Riot была переигрыванием знаменитой акции Иисуса Христа». Эту фразу я и сделал лозунгом моей акции «Шов». Я выбрал ее потому, что видел: это работает. Многие люди, которым я ее произносил, впадали в ступор, потому что Иисус Христос оказался историческим персонажем, который устраивал погромы в храмах, а это жестче, чем просто что-то спеть. А рот я зашил потому, что процесс над Pussy Riot — это было требование  заткнуться. На акции мне было стремно, конечно. Зато я уже тогда прочувствовал эту свою вещь: не давать отклик власти. Я старался даже взглядом не откликаться, хотя с зашитым ртом меня и так невозможно было допросить. Было любопытно построить какую-то конструкцию на территории власти, которая бы ей не нравилась, но при этом власть не знала бы, что с тобой делать. Я стал развивать эту тему, старался с помощью минимума средств, используя тело, создать какую-то метафору. Я дошел до такого состояния, когда стал испытывать страх того, что если ты не сделаешь, если не ответишь происходящему, то ты не сможешь остаться личностью, не сможешь потом вообще ничего. Я делаю что-то, чего я сам от себя не ожидаю, находясь в своем привычном состоянии. В жизни я себя так не веду, я спокойный человек.

СПосле акции «Шов» твой рейтинг в арт-сообществе и за его пределами наверняка повысился. Ощутил ли ты это?

В моей жизни стало больше напряжения. Периодически появляются предложения, от совсем смешных типа где-то сфотографироваться — на такое я не обращаю внимания — до достаточно серьезных приглашений участвовать в выставках. Говорят: «А сделайте у нас перформанс!» Я отказываюсь. Потому что, если акцию повторить в каком-то другом институциональном контексте, где все оговорено и согласовано, можно убить то, что было сделано прежде. Это работа на заказ и херня полная. В акции очень важно, с чего она началась. При работе на заказ твоя акция будет начинаться ни с чего и, значит, она будет о чем-то другом. Не будет поля власти, фэсэошников, а будет институция, ее директор, менеджер и куратор, с которыми ты вступаешь во взаимодействие — работа будет об этом, что бы ты там ни сделал.

СПосле «Шва» ты решил сосредоточиться на теле как на инструменте?

Не то чтобы я взял и решил. Я просто занялся осмыслением того, что происходит, и того, что такое политическое искусство, стал делать проект «Политическая пропаганда» — онлайн-журнал о современном искусстве. Я не работаю серийно, не сажусь и не думаю: «Так, тело... Ага, надо еще придумать то-то и то-то». Может быть, так было бы проще, но у меня не получается придумывать серий. Я работаю единичными проектами, и я не знаю, что будет следующее и откуда возникнет импульс что-то придумывать. После «Шва» я сделал акцию «Туша», и между этими двумя акциями прошел почти год.

С Когда ты выбрал своим инструментом тело, появился ли у тебя какой-то новый художественный ориентир?

Есть масса художников, которые мне интересны. Начиная с Караваджо, который тоже определенным образом относился к телу, и заканчивая современными, такими как Крис Берден и Сантьяго Сьерра. Сьерра, конечно, использует чужие тела, но мне интересен подход к работе с ними как с материалом. Мне нравятся не только работы, связанные с телом. Например, «Школа юного безбожника» Авдея Тер-Оганьяна. То, как он ответил на начинавшуюся фашизацию и усиление правых настроений, было очень круто.

СА Марина Абрамович?

Я к ней не очень хорошо отношусь. Она какая-то гладкая, даже глянцевая. Мне нравится ее «Балканское барокко», но в целом я ее воспринимаю как что-то голливудское. Она занимается перформансом в институциональном контексте и не делает ничего подрывного. Можно вспомнить художников, которые что-то делали, подрывая этот контекст, тот же Крис Берден и его работа Shoot, во время которой ему стреляли в руку.

СПроект «Сноб» задавал разным людям вопрос, какой должна быть акция, чтобы она могла вызвать ответную реакцию власти. Ты планировал вызвать такую реакцию или делал это для чего-то другого?

В первую очередь я хотел вызвать отклик у людей, к которым я обращаюсь.

СА кто эти люди?

Те, кто находятся в том же информационном поле, что и я. А насчет власти — мне интересно, как она отреагирует, потому что мне важно создать ситуацию, при которой она бы оказалась в тупике. Я не воспринимаю власть как человека в Кремле. Это система должностных обязательств. Она слишком большая, в ней нет никакого единого лица, которое может что-то увидеть и сказать. Акция Pussy Riot как культурный прецедент — это абсолютная победа над властью на культурном поле. Это был удар в систему, взрыв и раскрытие гнойника. Вся клерикальная идеология окончательно вскрылась, создался гигантский культурный пласт, который ей противостоит. Вот это и есть победа. Но сами по себе представители власти, которые транслируют идеологию, как-то двигаться не собираются. Такой победы, при которой они скажут: «Ой, мы от всего отказываемся», не будет в принципе. Так не может быть.

СХудожник Владимир Дубосарский сказал, что его знакомые разделились на два лагеря. Одни говорили, что акция интересна и в ней важен создаваемый образ, а другие — что акция несовременная, попахивает Венским акционизмом и силы не имеет. Что ты можешь ответить на это?

Мне кажется, сейчас мы возвращаемся к акционизму, потому что наш политический контекст совсем не такой, как на Западе. Эту акцию стоит рассматривать только в нашем конкретном месте, в гнезде власти. На Западе система работает по-другому, там бы эта акция не сработала, но там бы я и не стал делать того, что делаю здесь. Если проводят аналогии с Венским акционизмом, который был после мировых войн, это даже хорошо. Может быть, он близок сегодняшнему уровню напряжения и насилия. Может быть, мы стоим на пороге взрыва.С

Читайте также

Комментировать Всего 1 комментарий

Давайте рассмотрим Вашу акцию вполне конкретно: Вы сидите на брусчатке с прибитыми яйцами, я-обывтель - совершенно случайно прохожу мимо или целенаправленно узнаю о Вашем действии. Мне, как человеку здоровому, хочется только помочь Вам, извините, отгвоздить Ваши яйца от самой обыкновенной пешей зоны и водворить их на место, конечно же с Вашей помощью. Ваши обнаженные органы указывают мне только на Вашу беззащитность, я не способна ассоциировать Ваши органы или рот с глубоким смыслом общечеловеческого сопереживания. Напротив, мое сопереживание страдает от таких эпизодов, мне Вы неприятны, я тем не менее очень хочу помочь Вам просто потому что я сильнее и мои яйца никуда не прикованы, мой рот нигде не зашит. Что я думаю о Вас лично после производства всех этих действий? Конечно, Вы вполне состоялись в удовлетворении своей потребности получать внимание, Вы же способны на большее, Вы по сути экстремист, и Ваши действия - внимание! - зависят от течения, в которое Вы попадете. Для меня Вы - опасность от управляемой личности, экстремист, и я хвалю все свыше моего понимания за то, что от Ваших действий не пострадали люди. Мне страшно ходить с Вами по одной земной поверхности, и Ваша миссионерская позиция заставляет меня искать свою гавань. Мне нравятся управленческие навыки Путина, и я не думаю, что инспиратор коммерчески провального мобиля вожет конкурировать с этими навыками. Если Вы вдолбили в брусчатку свой пенис, я, будучи этой брусчаткой, просто отрыгаю Вас, это инородное тело, не способное возбудить хотя бы малость зрелый рассудок. Для чего или кого Вы живете? Что заставляет Вас дышать? Мне видны Ваши средства, но я не вижу Вашу цель. Зачем Вы и кто Вы? Не нужно кто - у Вас есть ответ на этот вопрос, но объясните - зачем, и чем Вы измеряете эффективность производимых действий?

 

Новости наших партнеров