Анна Байдакова /

Нетрадиционные ценности

Как геи воспитывают своих детей в одном из самых либеральных штатов Америки

Фото: Corbis/All Over Press
Фото: Corbis/All Over Press
+T -
Поделиться:

Дискуссия о гомосексуализме и его «пропаганде» в нашей стране достигла удивительного градуса. В российском консервативном дискурсе геи — это, прежде всего, опасность для детей, угроза семейным ценностям, подрыв демографии. А значит, разговорчики запретить, усыновление запретить, даже суррогатное материнство для неженатых мужчин запретить — вдруг они геи и испортят наших детей. Но что, если однополые пары могут создавать семьи, рожать и усыновлять детей — и эти семьи будут мало отличаться от традиционных, гетеросексуальных?

Эта мысль совсем не кажется дикой в американском Миннеаполисе, крупнейшем городе одного из самых благоприятных для геев штатов — Миннесоты. В 2012 году здесь на референдуме провалили попытку республиканцев запретить однополые браки на уровне конституции штата. Вскоре после этого, весной 2013 года, право на официальный брак для геев было закреплено в отдельном законе. Однополые пары в Миннесоте имеют право усыновлять детей как супруги, в свидетельства о рождении можно занести родителей одного пола. Местные геи, с которыми мне удалось поговорить, в свое время благополучно родили или усыновили детей и, что интересно, считают свои семьи самыми что ни на есть традиционными: по ценностям, по образу жизни, по стилю воспитания детей и даже по отношению к религии.

«Да, у нее две мамы»

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором
Дженни и Шелли

Дженни Деразми, худая брюнетка в джинсах и водолазке, заезжает за мной на большом внедорожнике и лихо рулит к дому, который они с Шелли Кербрат снимают на окраине Миннеаполиса. Нас встречает Шелли, коротко стриженная блондинка со строгим лицом. Она работает медсестрой, Дженни — специалистом по лечебной физкультуре, познакомились на работе. В комнату выходит трехлетняя Эври. У нее, как и у Дженни, темные кудряшки и смуглое красивое личико. Эври называет Шелли мамми, а Дженни — мама. По телевизору идут мультики, в углу стоит ящик с игрушками, Эври крутится вокруг родителей и играет. Дженни и Шелли садятся в кресла, но оказываются слишком далеко от диктофона, и я прошу их сесть вместе. «Это странно, — ворчит Шелли. — Чувствую себя как на свидании». Однако они все-таки усаживаются рядом, и мы начинаем.

— Мы знаем друг друга семь лет, а вместе три года, — рассказывает Шелли. — Рожала Дженни, потому что это она хотела детей, кроме того, она моложе: ей 36 лет, а мне 45. Мы выбрали анонимного донора. Когда Эври исполнилось пять месяцев, я удочерила ее, и мы обе записаны в свидетельстве о рождении как ее родители. Когда Эври была маленькая, я работала по выходным, чтобы сидеть с ней в будни. Мы не хотели отдавать ее в детский сад, пока она не начала говорить. Бывает, что воспитатели обижают детей, например, бьют их, когда те не хотят одеваться. Мы не хотели, чтобы подобное происходило с нашей дочерью. Сейчас Эври уже может пожаловаться, если в садике что-то пойдет не так. Пока ни на что не жаловалась.

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором
Фото на день рождения Эври

— Она уже говорит фразами, — подтверждает Дженни, — однажды мы были в ванной, я собралась принимать душ, а она спросила меня: «Мама, мне оставить тебя одну?» Очень умная. Эври, что тебе больше всего нравится в детском саду?

— Говорить с мисс Дебби, — откликается девочка.

— Дети в детском саду уже спрашивали: «А что, у Эври две мамы?» Воспитательница ответила: «Да, у нее две мамы», — и на этом вопросы закончились, — рассказывает Дженни. — Я вообще-то спокойна за Эври: у нее сильный характер. Она знает, чего хочет, всегда дает это понять и любит покомандовать. Но при этом она очень женственная, ей нравятся платья и все такое, и я думаю, ей будут нравиться мальчики.

— У нас есть туристический фургончик, и летом мы путешествуем. Однажды мы ехали в Канаду к моим родителям и пересекали границу поздно ночью, — вспоминает Шелли. — Пограничник спросил, где отец ребенка. Мы показали свидетельство о рождении, и я сказала: «Знаете, он из банка спермы, он анонимен, это секрет! Папа отсутствует». Он говорит: «С этим будет проблема: нужно согласие обоих родителей на то, чтобы ребенок пересек границу». Я сказала, что оба родителя находятся здесь, но он никак не мог себе это уяснить. В конце концов сдался. Когда я рассказала про это маме, она заметила, что мы должны были сказать пограничнику: «Если вы когда-нибудь отыщете нашего папу, скажите ему, что нам нужны деньги на ребенка!» (Смеется.) Мама вообще поддерживает меня во всем. Я знала, что я лесбиянка, где-то с восьми лет, потому что влюблялась в девочек. И когда я сказала об этом маме, она ответила: «Я люблю тебя, что бы ты ни делала». Мне тогда было 25 лет, и я взяла маму с собой в гей-бар — ей там очень понравилось! Все парни там говорили: «Твоя мама такая классная! Вот бы моя пошла со мной сюда». А она отвечала: «Дай мне телефон, я позвоню твоей матери, чтобы она пришла!»

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором
Шелли и Эври

— Вы официально женаты? — спрашиваю я.

— Нет, мы не собираемся этого делать, — отрезает Шелли. — Иногда Дженни грозит мне браком, но она никогда не может объяснить, зачем ей это надо. Я спрашиваю: «Что тебе это даст?» Она отвечает: «Уверенность». Я говорю, — показывает на Эври, — «Вот твоя уверенность стоит, три фута ростом».

Ни Дженни, ни Шелли не считают себя религиозными, но твердо намерены водить свою дочь в церковь.

— Эври должна получить эту духовную базу, и когда она станет взрослой, у нее должна быть возможность решить, быть в церкви или нет, — объясняет Шелли. — Я росла в церкви, пела в церковном хоре, и я очень благодарна за то, что это было в моей жизни. Я никогда не боролась со своей сексуальностью из-за религии, никогда не чувствовала, что это грех. Если ты веришь, что Бог любит всех, как ты можешь верить, что он кого-то ненавидит? Мы просто люди, которые живут своей жизнью и стараются относиться к другим людям хорошо. Если у кого-то проблема с тем, какие мы, их в нашей жизни нет.

Хороший и плохой полицейский

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором
Джон и Кайл

Вторая семья, с которой меня знакомят местные журналисты, оказывается многочисленней и сложнее. Джон Стумме встретил Кайла Хэнсена, уже имея троих сыновей от первого брака. Двое учились в старших классах, а младшему, Гэбриэлу, было десять лет. Сейчас все старшие сыновья Джона живут отдельно, а он с Кайлом воспитывает приемных дочь и сына. Я прихожу как раз во время семейного ужина: шестилетнюю Софи и четырехлетнего Генри сажают есть фрукты и пиццу, а в это время в гости заходит Гэбриэл — он живет в кампусе своего колледжа неподалеку. Джон работает в местной НКО, Кайл — в городской администрации.

— Я знал, что я гей, когда женился на своей бывшей жене, это было еще в колледже, мне был 21 год, — рассказывает Джон. — Я боролся со своей сексуальностью, не чувствовал достаточно смелости и семейной поддержки, чтобы открыто признать, что я гей. Моя невеста знала об этом и успокаивала меня, говорила, что все со мной нормально. Но она забеременела нашим первым сыном, и мы решили, что попытаемся создать семью и сделаем все, что сможем. Мы хорошо справились: родился наш сын, спустя два года — второй сын, еще через восемь лет — Гэбриэл. Но в какой-то момент оба окончательно осознали, что несчастливы вместе. К тому времени мы были женаты 12 лет, Гэбриэлу было два года. Мы перенесли мою спальню в подвал и продолжали жить вместе еще пять лет, чтобы вырастить наших детей. Когда я ушел жить со своими бывшим партнером, Гэйбу было семь лет, и он проводил с нами выходные. А в девять или десять лет он переехал ко мне. Кайл пришел в мою жизнь, когда Гэбриэлу было десять, и стал ему вторым отцом. Два старших сына к тому времени заканчивали школу и жили собственной жизнью.

— Я всегда хотел семью и был очень рад встретить Гэбриэла, очень волновался перед нашей первой встречей, — рассказывает Кайл. — Это был летний день, он брызгался водой из шлангов с соседскими детьми. Я стал играть с ними, весь вымок, и мы отлично поладили.

— У меня никогда не было проблем с тем, что Кайл стал моим вторым отцом, — говорит Гэбриэл, — хотя в школе меня дразнили. Однажды в пятом классе один мальчик смеялся над тем, что мой отец гей, я его побил и сам ушел в слезах — так я был зол! Не за то, что он дразнил меня, а за то, что он говорил про отца. Многие дети утешали меня, говорили, что все нормально, а того мальчика вскоре исключили из школы. Когда я был подростком, очень старался вписываться в окружение и боялся, что информация о моей семье выйдет на поверхность. Позже мне стало легче воспринимать все это, а в старших классах мы с друзьями основали «Альянс геев и натуралов», чтобы поддержать наших друзей-геев. Но я никогда не приносил эту проблему домой. Кайл понравился мне сразу. Когда подростком я делал глупости, он не бесился из-за этого и реагировал чуть спокойнее, чем отец.

— Кайл был хорошим полицейским, а я — плохим, — усмехается Джон. — К тому же третий человек сделал более полным ощущение нашей семьи.

— Да, когда мы жили вдвоем с отцом, мы ели что попало и смотрели телевизор допоздна. Даже живя с мамой, мы никогда не собирались ужинать все вместе. А Кайл как будто принес ощущение нормальности и стабильности в нашу семью.

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором
Софи и Генри

— Это моя любимая история. Однажды вечером Кайл сказал: «А где Гэбриэл? Он знает, что сейчас время ужина?», — говорит Джон. — Я удивился: «А у нас есть время ужина?» — и подумал: как здорово! Есть время, когда вся семья может собраться за столом. Забавно: вы называете нас «нетрадиционной» семьей, но мы сами считаем нашу семью очень традиционной. По выходным я встаю первым, делаю кофе Кайлу, дети смотрят мультики. Мы идем завтракать, иногда дома делаем блинчики. Ходим по магазинам. Кайл играет на органе в церкви. Самая обычная, скучная жизнь! Летом Гэйб помогает нам с детьми: по три дня в неделю сидит с ними, пока мы на работе. Мы платим ему за это: мы все равно бы кому-то платили, а для него это ответственность и возможность подработать. И он прекрасно справляется.

— На самом деле мы достаточно консервативные родители, — замечает Кайл. — Из-за детей у нас нет кабельного телевидения, есть четкое время отхода ко сну и распорядок дня. Я хотел усыновить ребенка где-то с двадцати лет, но всегда думал, что это нереалистичная идея. Агентства по усыновлению, с которыми мы работали, предупреждали, что у такой «уникальной» семьи, как наша, процесс усыновления может занять несколько лет. Нужно было составить досье: кто мы, какой у нас дом, чем мы занимаемся, какие у нас хобби, и все это печаталось в специальной книге о семьях потенциальных усыновителей. Беременная женщина, которая собирается отказаться от ребенка, просматривает эту книгу, выбирает несколько семей, встречается с ними. Мы встретились с матерью и отцом Софи, взяли с собой на встречу Гэбриэла. И в итоге из нескольких пар, в том числе гетеросексуальных, мать выбрала нас. Она была очень юной, еще училась в школе. Где-то спустя два с половиной года после усыновления она снова забеременела, от того же парня. Они позвонили и сказали, что хотят с нами поговорить. Приехали к нам, были явно смущены, девушка прятала живот свитером, но в конце концов они сказали: «У Софи будет брат. Мы хотели бы, чтобы вы усыновили его». Нет, мне это не кажется странным. Они просто не были уверены, что станут хорошими родителями, и хотели дать своим детям самые лучшие возможности.

— Сейчас они вместе со своими родителями, бабушкой и дедушкой Софи и Генри, бывают у нас в гостях, один или два раза в год. Мы хотим, чтобы наши дети знали с самого начала, откуда они произошли, — добавляет Джон. — Сейчас для них это просто отвлеченные идеи, но, думаю, когда подрастут, они начнут задавать больше вопросов и, возможно, захотят поговорить с родителями об их решении.

В комнате Софи стоит ее фото с биологическими родителями в рамке. Она спокойно объясняет кто это: My birth-mom, — и не заметно, чтобы эта мысль чем-то ее тревожила. По крайней мере пока.

Что касается родителей самих Джона и Кайла, то они полностью приняли идею и брака, и детей:

— Мои отец, мать и сестра — лютеранские священники, — рассказывает Джон. — Они меняли свое отношение к ЛГБТ постепенно, в том числе из-за моего признания, что я гей. Думаю, Кайл был моим основным аргументом, потому что мои родители полюбили его как сына. А потом он стал органистом в церкви моей матери и завоевал любовь всей общины. Кстати, всего несколько дней назад он получил предложение пройти специальную подготовку и стать священником.

Уходя к себе в кампус, Гэбриэл целует на прощание Софи, обнимается с Джоном и Кайлом. На вопрос, считает ли он семью своего отца примером для подражания, он отвечает не задумываясь:

— Безусловно. Я хотел бы, чтобы в моей семье было столько же любви, как у папы с Кайлом. За исключением того, что у меня была бы жена.

Мамы с разным функционалом

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором
Сара и Эми

— Когда выясняется, что у наших детей две мамы, другие дети часто говорят: «О, а вот у него тоже две мамы. И у меня две мамы!» Это их не особо заботит, — говорит Сара Нопке-Муни, бывший учитель начальных классов, а теперь — мать троих детей и домохозяйка. Вместе с Эми Нопке-Муни, врачом-реаниматологом в медицинском центре для ветеранов, она воспитывает девятилетнюю дочь и сыновей шести и двух лет. Все они — дети одного и того же анонимного донора.

— Среди наших знакомых не было никого, кто мог бы быть нашим донором, — объясняет Эми. — Кроме того, неизвестно, что делать, если, скажем, через десять лет донор захочет быть признанным отцом твоих детей и присутствовать в вашей жизни больше, чем хотелось бы. Пожалуй, нас волновал вопрос воспитания наших сыновей без мужчины: ведь мы сами понятия не имеем, что значит быть парнем. Но отец Сары и ее брат довольно часто бывают у нас, мы видимся с родителями как минимум раз в неделю, так что какие-то мужчины в жизни Оскара и Теодора есть.

Похоже, что функции папы в семье выполняет Эми: она зарабатывает, занимается мелким ремонтом и устраивает детям активный отдых с приключениями.

— Слава богу, что Сара сама хотела сидеть дома с детьми, когда родилась Оливия, потому что я очень много работаю, — говорит она. — Поначалу было трудновато, мне пришлось взять вторую работу, но нам подходило такое распределение обязанностей: я бы не смогла долго сидеть дома. Мне нужно, чтобы у меня был график, много дел, а на то, чтобы успокаивать балующихся детей, мне не хватает терпения. Поэтому обычно всех успокаивает Сара, включая меня. Каждый вечер она фанатично читает детям книжки — я не помню, чтобы они когда-нибудь легли спать без этого. Мы дополняем друг друга: Сара терпеливая и заботливая, а я создаю проблемы.

— Я всегда говорю, что Эми — главная по веселью, — говорит Сара. — Она много работает, а когда оказывается дома, водит детей делать что-нибудь интересное: в парк развлечений, на рыбалку, запускать фейерверки. А я обычно настолько устаю, что не участвую в этом. Эми уходит на работу в шесть утра, а я просыпаюсь, отправляю детей в школу, потом сижу с Оскаром, мы с ним ходим по магазинам, на уроки музыки. Это такие занятия для маленьких детей с родителями раз в неделю: пение, танцы, знакомство с музыкальными инструментами, с ритмом — Оскару очень нравится. Чем они еще занимаются? Теодор поет в хоре, с этой весны еще играет в футбол. Оливия плавает, поет в хоре, летом у нее были занятия по искусству, они лепили из глины.

— Думаю, мы еще займемся тхэквондо, и я тоже пойду вместе с ними, — говорит Эми. — Вообще я стараюсь, чтобы мои собственные мечты не влияли на детей и не мешали им выбрать что-то свое. Оливия какое-то время была очень увлечена биологией, и я подумала: «Как здорово, она будет врачом, как я…» А потом она переключилась на искусство, увлеклась драконами. Я люблю бегать, и когда Оливия тоже занялась бегом, я была в восторге. Но что она по-настоящему полюбила, так это плавание, и я не хочу отвлекать ее тренировками по бегу. Я надеюсь, что дети найдут любимую работу и любимых людей. Хочу, чтобы они были счастливы и здоровы. А женятся ли они в 23 года и уедут от нас или будут жить с нами до 45 — мне все равно.

Я спрашиваю, считают ли Сара и Эми себя религиозными, утвердительно отвечает только Сара:

— Наши дети ходят в воскресную школу, мы растим их лютеранами. Я сама выросла в церкви, и для меня важна поддержка, которую она дает. Сейчас мы ходим в более либеральный приход, чем тот, в котором выросла я. Наш пастор — открытый гей.

Два отца и три младенца

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором
Питер и Стив

Музыкант Питер Витале и детский гематолог Стив Нельсон прожили вместе десять лет, прежде чем решились на усыновление, причем не одного, а сразу троих младенцев. В возрасте около года эти дети попали в систему патроната: ситуация с биологическими родителями была такова, что решено было на время поместить детей в другую семью с перспективой усыновления. Сейчас Саше и Энн уже 15 лет, Рону — 14.

— Мы искали братьев и сестер, чтобы они могли расти вместе, а не в одиночестве, — объясняет Питер. — Почему они оказались в системе патроната, мы не знаем. Я думал о варианте суррогатной матери. Но мы стали разбираться, и оказалось, что программа стоит очень дорого, да и нет гарантии, что суррогатная мать не передумает. И тогда для меня стало ясно, даже с философской точки зрения: уже есть дети, которым нужен дом. Это было так этически ясно и просто! Мы стали опекунами Рона, Саши и Энн, когда им было 19 месяцев и 2,5 года. Официально мы усыновили их через год — потребовалось много бумажной работы. А в душе — с первого же дня. Помню, как только увидел их, подумал: «Черт возьми, да они симпатяги! И такие умные». Когда у нас появились дети, я на некоторое время перестал работать, чтобы все время быть дома с ними. Да, это было трудно, но не ужасно. Нам помогали друзья и мои сестры, моя мама некоторое время жила с нами, мама Стива ездила с нами в отпуск. Бывало, родители приходили посидеть с детьми, чтобы мы могли сходить поужинать в ресторан.

— Это было новое чувство для меня — быть привязанным к дому, — признает Стив. — Было грустно терять мою прошлую жизнь: раньше мы были вдвоем, молодые, с хорошей работой, часто ужинали в ресторанах, могли махнуть на выходные в Чикаго или в Нью-Йорк! Когда появились дети, все изменилось: «Надо пойти посмотреть этот фильм! О нет, мы не можем уйти из дома, у нас тут трое детей…» Нужно было справиться с этой досадой и не переносить ее на детей: они-то не просили их усыновлять.

— Меня часто спрашивают: «Вы не боитесь, что ваших детей будут дразнить?» — говорит Питер. — Интересно, как они приписывают свой собственный страх нашим детям. Каждого за что-то дразнят, каждый переживает в жизни периоды, когда он остается наедине с собой. И это нормально — упав, учиться подниматься и отвечать людям: «Нет, вы не правы».

— А ваши дети не задают вам вопросы о природе ваших отношений?

— Рон! У тебя есть какие-нибудь вопросы о нас с папой? О наших отношениях?

— Почему вы геи? — подает голос из соседней комнаты Рон.

— Потому что мы были рождены такими, как Леди Гага поет! — весело отвечает Питер и продолжает: — В три года Рон однажды посмотрел на меня, посмотрел на Стива и спросил: «Из чьего живота я вышел? Это был не ты и это был не ты». Да, он очень умный!

— Мы сказали, что его родила мама, но она не могла заботиться о своих детях, — говорит Стив. — Что дело не в том, что они сделали что-то плохое, и не в том, что их мать была плохой и не любила их, она просто не могла о них позаботиться. Мы знаем имя биологической матери, но никогда с ней не встречались: я не вижу в этом необходимости. Когда детям исполнится восемнадцать, они смогут найти информацию и встретиться с матерью, если захотят.

Я спрашиваю, что больше всего волнует Питера и Стива в будущем их детей.

— Я хочу, чтобы у моих детей было все для того, чтобы осуществить свои мечты: образование, уверенность в том, чем они хотят заниматься, — замечает Питер. — Бывает, ты спрашиваешь какого-нибудь ребенка: «Что тебе интересно, чем ты увлечен?» — а он пожимает плечами, у него нет какого-то огня внутри. У каждого из наших детей есть такой огонек. Рон обожает рыбачить, и у него потрясающе получается! Саша любит животных, Энн очень сосредоточена на достижениях, она плавает и мечтает попасть в школьную спортивную команду. Саша играет на трубе, Энн — на скрипке. Рон прекрасно поет, учился играть на кларнете и на скрипке, а на это Рождество получил в подарок электрогитару.

Я снова не могу обойти вопрос религии, и оказывается, что Питер и Стив регулярно водят детей в церковь.

— Дети это не любят, но это важно для них, — замечает Питер. — У Рона была конфирмация в прошлом году, нужно было написать, во что ты веришь в жизни, не только в Бога, а вообще. И многие дети написали, что верят, что Иисус существовал и был великим учителем, и они понимают желание людей следовать за ним, но сами не хотели бы этого делать. Интересная позиция, да? Я бы хотел, чтобы мои дети росли в среде, где можно обсудить такие важные вопросы, а не в духовном вакууме. Если позже они захотят отказаться от церкви — пусть.

— Мы не ходили в церковь, пока у нас не появились дети, хотя Питер вырос в католической церкви, а я — в баптистской, очень консервативной. Но позже мы оба отказались от этого, — замечает Стив.

В это время через комнату проходит Рон, и я спрашиваю, как он относится к сексуальной ориентации своих родителей. Он на секунду останавливается: «Это просто мои родители, и они геи» — и уходит по своим делам.

Комментировать Всего 6 комментариев

Не такие уж они нетрадиционные судя по отношению к ним окружающих.

Эту реплику поддерживают: Tatiana Neroni

Ну, строго говоря, все, что существовало на протяжении всей истории человечества, не может быть корректно названо "нетрадиционным". Скорее, - нелегитимизированным.

Эту реплику поддерживают: Татьяна Сергеева, Tatiana Neroni

Самое главное, что у детей есть любящие и заботливые родители, у родителей есть дети, что для них тоже было важно, иначе бы не усыновляли.  Американское общество уже воспринимает идею ЛГБТ отношений и родительства настолько, что насмешек детей в садике и школе это не вызывает. Я живу в весьма консервативной сельской местности, не вижу разницы в обращении с ЛГБТ и гетеросексуальными семьями, и то, и другое в наших краях представлено.

А детишки быстро адаптируются к тому, что взрослые преподносят им как норму поведения. Ну две мамы и две мамы, выяснили и пошли дальше.  Если детей не пичкать, что эта тема для "после 18 лет" и нечто запретное, они и внимания особого не обратят.  У детей и родителей полные семьи, наполненная смыслом жизнь.  А что касается "двухпапной" семьи, которая разрешает детям общаться с биологическими родителями - так у детей вообще три отца и мать, и все их любят, разве плохо? Да плюс к тому дети у своих двух приемных пап учатся эмоциональной щедрости, ведь далеко не каждые приемные родители, любой сексуальной ориентации, согласились бы на открытое усыновление и общение с биологическими родителями.

Спасибо за такую радостную по эмоциональному тону статью.  Фотографии и описания семей дышат человеческим теплом.  Приятно было читать.  Спасибо!

Эту реплику поддерживают: Anna Bistroff, Сергей Кондрашов, Алекс Лосетт

Татьяна, а как в вашей "сельской местности" относятся к маьерм-одиночкам, когда отца неизвестен?

Спрашиваю, поскольку лет 10 нахад столкнулась к своему огромному удивлению с американской провинциальной историей, как молодая женщина была буквально подвергнута остракизму в своей деревне из-за беременности

У нас такого остракизма нет, насколько мне известно просто как местной жительнице и от моих клиенток..  Единственно кто "достаёт" молодую беременную  женщину в этом случае - это социальные службы, им надо выяснить, кто отец, чтобы с него содрать деньги за роды, если роды оплачены государством (здесь это огромная сумма, может превысить 10 тысяч долл.).  Ко мне приходили такие будущие мамы за консультацией, говорить или не говорить. 

Ну и, естественно, если беременеет несовершеннолетняя, личностью отца интересуется полиция, чтобы предъявить уголовное обвинение.

В остальном, дальше любопытства дело не идёт, насколько я знаю.

 У нас большинство детей рождается вне брака, так что это уже не рассматривается как что-то ужасное.  Женщины иной раз, наоборот, специально скрывают, кто отец, чтобы не ввязаться в судебную битву по опекунству, которые здесь длятся годами, с вовлечением целых весьма разветвлённых кланов, вне зависимости, вне брака ребёнок родился или нет.

Помню, как мне это было, скажем, непривычно поначалу после России, где, во всяком случае на момент моего отъезда, внебрачный ребёнок в основном не признавался семьёй отца.

 Но американские провинции бывают разные, наверное, где-то ещё сохранилось религиозное пуританство, так что не могу сказать, что такой остракизм невозможен.

Эту реплику поддерживают: Лена Де Винне

Может за 10 лет что и измениллсь в целом