Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Архив колумнистов  /  Все

Наши колумнисты

Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: 
Голографический Пушкин

Иллюстрация: Bridgeman/Fotodom
Иллюстрация: Bridgeman/Fotodom
+T -
Поделиться:

При всей моей любви к Пушкину я бы никогда, наверное, не доехал до Болдина, если бы не позвали туда на фестиваль «Живое слово». Все-таки Болдино — это очень далеко. Двести километров от Нижнего по кривым дорогам. Раньше был маленький аэропорт, принимавший кукурузники, но теперь захирел. Поехать в Болдино — это целое паломничество. Я, конечно, понимаю паломничество к Пушкину. Пушкин (как справедливо учит Дмитрий Быков) — это наш Христос. Пушкин — особая русская религия, куда более консенсусная, чем православие. У православной церкви есть противники, у Пушкина — нет. Людей, не читавших Евангелие, полно. Людей, не читавших Пушкина, не существует. Ну хоть «буря мглою небо кроет». Ну хоть «я помню чудное мгновенье». Пушкин — единственное, на чем сходятся государственники и либералы, западники и националисты. Пушкин, невзначай придумавший нашу формулу достоинства: «Душа моя, Павел, держись моих правил, люби то-то, то-то, не делай того-то…» — хоть что-нибудь любить и хоть в чем-нибудь себе отказывать. И нашу формулу счастья: «Когда помилует нас Бог, когда не буду я повешен, то буду я у ваших ног среди украинских черешен». Пушкин — наше все. Далековато, конечно, но Болдино стоит паломничества.

Едешь по дороге осенью, и с каждого холма открываются невероятной красоты просторы. Черные, желтые, изумрудные поля, рыжие, карие, зеленые перелески. Беспечные трактористы. Тучные стада, предназначенные стать знаменитою болдинской колбасой.

Село Большое Болдино — это районный центр, между прочим. Большеболдинский район только на том и держится, что посреди него — Пушкин. А после революции, говорят, местные крестьяне нарочно организовались в милицию с вилами и цепами, стояли по периметру болдинского парка и стерегли, чтобы никто не пожег барский дом. Понимали — Пушкин.

Вот так дом и сохранился. Почти такой же, как в Михайловском, но в Михайловском-то сгорел дотла и восстановлен от фундамента, а этот аутентичный. Те самые стены, те самые половицы.

Обстановка, правда, бедная, но и это правильно. В те три осени, когда Пушкин наведывался сюда, дом ведь был нежилой, наскоро обставили для барина, приезжавшего разбираться с делами. Ломберный стол, диван, книжная полка. А на диване, подобрав колени и грызя перо, лежит с рукописью в руках голографический Пушкин. Не видно, где установлены проекторы, складывающие световую иллюзию. Но неожиданно видеть, что Пушкин с бородой. Он ведь и правда тут был с бородой, упоминает в письмах, что отрастил бороду. Лежит и смотрит в окно.

А за окном к церкви шагает голографический мужик с детским гробиком под мышкой, зовет попа, как описано в одном из пушкинских стихотворений, созданных здесь, на этом диване.

Проходишь анфиладою комнат (всего-то три комнаты, когда Пушкин приезжал, полдома было закрыто), выходишь на двор, а голографический Пушкин там уже — наверное, воспользовался другой дверью. В картузе, в теплом сюртуке, садится на голографическую лошадь и скачет по березовой аллее к деревянной церкви на холм, откуда открывается на окрестности наилучший вид. А голографический мужик в бане (можно увидать через распахнутую дверь) готовит уже барину ледяную ванну, сыпет в стоведерную деревянную бадью голографический колотый лед.

В глубине парка за прудом в ряд с конторской избой — еще штук двадцать изб. Это гостиница для паломников. В каждой избе по четыре номера с душем и кухонька — скромно, но чисто. И в одной из изб — кафе. Еда простая, Пушкин писал из Болдина, что питается тут в основном картошкой и кашей. Но простота местной кухни компенсируется ее аутентичностью и еще тем, что кофе мелют в старинной чугунной кофемолке. Да, а в обеденном зале на экране все время кто-то рассказывает про Пушкина — Лотман, Андронников, Быков. Юрский читает стихи, Казаков читает стихи. Сидишь в углу за столом, ешь кашу, и кажется, что разговариваешь со всеми этими людьми про Пушкина. И еще кажется, что вот сейчас откроется дверь и войдет Пушкин — пусть тенью, пусть голограммой, но настоящий Пушкин с бородой.

Вы, конечно же, понимаете, что ничего этого в Болдине нет? Ни голограмм, ни изб, ни лошади, ни каши, ни мужика с колотым льдом. Я все это придумал. Можно было бы придумать как-то иначе, но не придумано никак. Нет ничего, кроме аутентичных стен барского дома.

Есть безнадежно устаревшая экспозиция и толпы туристов, с удивлением узнающих, что Пушкин погиб на дуэли. А еще у церковной ограды торгуют сувенирными магнитиками с портретами Пушкина, искусственными перьями и оберегами от сглаза, которые следует вешать в машине на зеркальце. А поселок состоит из домов, облицованных кирпичом или сайдингом. И газовые трубы проложены по воздуху так, что застят небо.  И посреди поселка стоит гостиница с фанерными дверьми и стенами из гипсокартона, и на гостинице написано, что она Unitaru Enterprise (sic!), то есть унитарное предприятие. И строится культурный центр, огромный и обложенный искусственной плиткой. В нем, когда нет фестиваля «Живое слово», располагается поселковая администрация, загс, детско-юношеская спортивная школа и общественная приемная партии «Единая Россия».