Завтраки с Ксенией Соколовой

Ксения Соколова /

Леонид Печатников:
Я называю это модернизацией

Заместитель мэра Москвы по вопросам социального развития, в 2010—2012 гг. глава Департамента здравоохранения Москвы, которого многие подозревают в злонамеренной диверсии против столичной медицины, рассказал Ксении Соколовой, чего на самом деле хотели московские власти

+T -
Поделиться:
Фото: Егор Слизяк
Фото: Егор Слизяк

СЛеонид Михайлович, вас, конечно, замучили вопросами про эту реформу. Но скажите, пожалуйста, почему такого рода масштабные реорганизации не сопровождаются большой, активной пиар-кампанией? Почему никто ничего не понимает? Это не было предусмотрено вообще?

Вы знаете, это, скорее, не вопрос, а совершенно справедливый упрек.

СЭто претензия.

Во многом это связано с моими личными недоработками, потому что я ведь никогда не занимался политикой. Я, в общем, технократ, и совершенно точно понимал, что нужно делать. А вот политическое оформление, видимо, оказалось моим слабым местом. Поэтому все претензии я абсолютно четко адресую самому себе. Не могу сказать, что мы совсем не понимали, что нужно делать — просто мы были бы готовы к этому чуть позднее, потому что реально плана как такового еще и нет. Мы вынуждены были бежать вслед уходящего поезда, когда одна из «дорожных карт» была выложена в интернет, просто похищена из компьютера, и нам пришлось оправдываться. Оправдываться нам совершенно не в чем, но в публичном пространстве мы проиграли. И я никого не хочу в этом обвинять, кроме самого себя.

СЭто похвальная позиция — сразу взять всю вину на себя, чтобы предотвратить упреки, которые могут посыпаться дальше. Давайте тогда в общих чертах изложим, что, собственно говоря, вы делаете, к чему вы хотите прийти и каким образом вы хотите к этому прийти? Плох тот план, который нельзя изложить в нескольких словах.

В нескольких словах на конкретных примерах. Во-первых, — я уже об этом говорил, — никакой реформы не происходит. Мы не можем назвать то, что происходит, реформой.

СА что происходит?

Реформа была объявлена в тот момент, когда поменялась модель здравоохранения: из бюджетной модели здравоохранение было переведено в модель страховую.

СТо есть это было очень давно?

Начиналось это в 1992 году. Затем это несколькими законами просто закреплялось. Раньше в больнице работали по смете. Что это такое? Главный врач больницы объявляет в департаменте здравоохранения: у меня есть 1000 коек, столько-то врачей, столько-то медсестер, заместителей, вот их зарплаты, выделите мне эти деньги, и я на них буду жить. При этом никого не интересовало, сколько он пролечил больных, с каким результатом, сколько выжило, сколько умерло, сколько было врачебных ошибок. Это могло повлечь какие-то административные меры, но никак не могло отражаться на бюджете. При этом все главные врачи стремились к тому, чтобы попасть в так называемую «первую категорию»: как можно больше коек, потому что чем больше коек, тем больше заместителей, тем больше возможности создать дополнительные отделы и получить более высокое сметное финансирование.

СЧтобы куда его потратить?

Чтобы потратить на заработную плату и на все остальное.

СТо есть они фактически стремились к тому, чтобы увеличить заработную плату себе?

Как в знаменитой фразе из «Золушки»: «Королевство всегда было маловато».

СИ все врачи прямо так и поступают?

Это было заведено на протяжении десятилетий: основная задача главного врача — иметь в больнице как можно больше коек и связанных с этим привилегий, в том числе и финансовых. Так это было устроено при советской власти и при бюджетной системе здравоохранения. Это до сих пор так устроено в больницах, которые не работают в системе обязательного медицинского страхования. Такие больницы существуют на полном законном основании. Иными словами, финансирование больницы никогда не зависело от результатов ее работы.

СХорошо. А какие это результаты?

Если вы пришли в больницу больным, должны выйти здоровым.

СА к чему стремились главные врачи? Они не хотели меня вылечить?

Вы же тоже не вчера родились.

СЯ просто пытаюсь понять разницу.

Они хотели вас вылечить, но только им было абсолютно все равно, сколько времени вы проведете в этой больнице. Они могли вас лечить месяц, два, три. Как недавно сказал Путин: «Четыре недели, пять недель вы лежите на койке; один анализ вам сделают сегодня, второй, может быть, через неделю, третий еще, может быть, через неделю». И сколько бы вы ни лежали, это никак не отражалось на финансовых показателях больницы.

ССуществует мнение, что если я долго лежу в больнице, то меня более тщательно лечат.

У кого оно существует? У вас лично есть такое мнение?

СЯ избегаю российской медицины, если честно. Я ее боюсь.

Ну вот, наверное, с этого и надо было начать, что вы боитесь российской медицины. Вы ей не доверяете.

СЯ ее не только боюсь. Я считаю, что это позорное явление.

Вы считаете российскую медицину позорным явлением, и ваши коллеги по этому цеху — цеху тех, кто так считает так же, как и вы, — оставляют в западных клиниках в год больше двух миллиардов долларов.

Фото: Егор Слизяк
Фото: Егор Слизяк

ССовершенно верно, я подтверждаю эти слова.

Это ведь не случайно. Иными словами, российская медицина завоевала у своих сограждан репутацию медицины ненадежной. Это несправедливо в полной мере, потому что среди российских врачей есть врачи совершенно выдающиеся, и много очень хороших. Но когда хороший врач понимает, что, как бы хорошо он ни работал, ему заплатят ровно столько, сколько его коллеге, который работает хуже, — его мотивацией остается только профессиональная честь и профессиональная гордость. Это хорошая мотивация, но ее бы хотелось дополнить и мотивацией материальной.

ССогласна.

Но этой мотивации в советской модели никогда не было. Это дефект бюджетной медицины, бюджетного здравоохранения. Когда принималось решение о переводе здравоохранения на страховую модель, основной целью было стимулировать больницы и самих врачей к тому, чтобы они лечили качественно и за это получали зарплату. Поскольку по этому пути пошли многие страны, и это как раз те страны, где вы оставляете деньги за ваше лечение.

СВы имеете в виду страховую медицину? Существует несколько моделей страховой медицины.

Конечно. Есть чисто страховая, есть смешанная модель. Собственно, их две, потому бюджетной модели в чистом виде практически нигде не осталось. Последняя такая страна — это Великобритания, которая осталась в бюджетной модели и сейчас тоже стремится перейти на страховую модель. В этом же состояла и наша реформа. Эта реформа должна полностью завершиться в январе 2015 года.

СТо есть это был план, рассчитанный на 20 лет?

Это был план, не рассчитанный ни на сколько.

Кто-то же должен был придумать карту, как это все пойдет?

Подавляющее большинство регионов по такой модели начали двигаться с самого начала. В этом смысле Москва оказалась в самом хвосте преобразований. В Москве всегда было больше денег, чем в других регионах, Москва могла себе позволить бюджетные траты на здравоохранение.

СТо есть из бюджета города доплачивалось?

По сути дела медицина в Москве еще два-три года назад была просто бюджетной, хотя и считалась страховой. Реально деньги на работу больниц шли из бюджета города. Хорошо это или плохо — сейчас мы не об этом с вами говорим. Мы говорим о том, что Москва сегодня должна работать, — и это уже закон, — как все остальные.

СПочему это вдруг случилось? Жили-жили на бюджетные деньги, и вдруг…

В 2010 году было принято решение, что с 2015 года все, кроме психиатрии, туберкулеза и инфекции, должны работать по страховой модели. Если раньше это было рекомендательно, то сегодня это требование. Я еще раз говорю: хорошо это или плохо — я не обсуждаю. Нам тоже страшно, например, передать в страховую модель онкологию. Мы и сейчас еще думаем, как будем выживать с этим, потому что онкология — очень капиталоемкая штука. Но тем не менее в Москве с 2015 года, как и в регионах, медицина становится чисто страховой. Мне говорят, что я призываю к коммерциализации медицины, — ну назовите это коммерциализацией, но только не я к этому призываю.

СПравильно ли я понимаю, что сейчас идет завершающий этап очень длительной реформы?

Само реформирование — это многолетний процесс. Но в 2015 году мы должны его завершить. И впервые встал вопрос: а какие больницы, собственно, могут выжить в этой модели? Вот смотрите: есть фонд обязательного медицинского страхования, это некий мешок денег. Откуда эти деньги берутся? Московские работодатели платят некий процент в этот самый фонд, а за неработающее население платит город. Раньше эти деньги мы платили в свой территориальный фонд, потом изменилось законодательство, — мы все-таки федерация и регионы разные, есть богатые, а есть бедные, —  чтобы все деньги шли не в регионально-территориальный фонд, а в федеральный.

СОт чего плачут все регионы.

Ну совсем не все. Москва от этого может плакать, потому что Москва платит наверх на 50 миллиардов больше, чем получает обратно. Но послушайте, мы живем в рамках одной страны. Абсолютно нормально с точки зрения интересов государства, когда богатые платят за бедных.

СНу, это общественный договор.

Это общественный договор. Нам возвращают на каждого застрахованного определенную сумму денег. Умножаем количество застрахованных на количество этих денег и получаем конечную цифру. Этот мешок денег надо распределить между всеми больницами — городскими, ведомственными, частными, федеральными, — которые имеют право подойти к этому фонду. И вот в этот момент встал вопрос: если мы всем раздадим поровну, то это «поровну» будет настолько мало, что ни одна больница реально ни зарплату заплатить не сможет, ни лекарства купить, ни расходный материал для больных. Когда все это начиналось, так оно и было. Все деньги шли на зарплату, и того не хватало, город был вынужден дотировать эту зарплату, что он продолжает делать и сейчас.

СНо перестанет?

Безусловно, перестанет. Он на это уже права не имеет. Но даже при том, что добавляли на зарплату, происходило то, о чем вы хорошо знаете: «Вам бы нужно вот это лекарство, но у нас его нет, идите в аптеку и купите. Вам же нужно протез поставить тазобедренный — операцию мы вам сделаем, а сам протез идите и купите вон в той лавочке».

СТак и есть.

И мы это все знаем. Понимаете, еще раз говорю: я негодный пиарщик. Я технократ, я прожил жизнь в этой профессии. Читать дальше >>

Читать дальше

Перейти ко второй странице
Комментировать Всего 3 комментария
Я называю это модернизацией

Нет, это "реформа на коленке": плохо пропиарена, потому что плохо продумана, и новые элементы появляются по ходу реформы.  По факту, под действия подводятся пара лозунгов, а действия непоследовательны. Сначала надо было создать новые центры, потом сокращать старые. Не все перемены - модернизация, иногда - просто разрушение.

«поровну» будет настолько мало, что

В том и дело: на медицину тупо нет денег, как и, например, на науку. Поэтому давайте модернизировать: упразднять и увольнять, строя планы в скорейшем будущем вырастить специалистов категории и-жнец-и-швец-и-на-дуде-игрец. Уволенные врачи метнутся в платные клиники, за ними потянутся и пациенты, для которых у государства не станет "коек". Лечитесь-ка сами, дорогие россияне. С наукой будет еще лучше: на науку денег нет, да и хрен с ней, с наукой. Без нее, сидя на трубе, обойтись легко. Стратегически это, конечно, близоруко и преступно. Но у власти временщики. За свои кресла они цепляются не стратегий ради.