Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Архив колумнистов  /  Все

Наши колумнисты

Ксения Туркова

Ксения Туркова: Словарный запас. Выпуск 15

Из очередного выпуска «Словарного запаса» вы узнаете, где в эти дни обострилась ситуация — в Донецком аэропорту или в Донецком аэропорте, означает ли формула «Я имярек» согласие с действиями имярека и какое слово теперь чаще всего фигурирует в приглашениях в гости

+T -
Поделиться:

Новости из почти разрушенного аэропорта Донецка, за который до сих пор идут бои, актуализировали старый вопрос: в аэропортУ или в аэропОрте?

Конечно, все мы, как правило, выбираем первый вариант. «В аэропОрте» все-таки услышишь редко. И тем не менее где-то в глубине (очень глубоко) крутится вопрос: а все ли в порядке с этим ударением на У? Звучит как-то не очень интеллигентно, как просторечное «в цеху» или «в отпуску».

Иллюстрация: atkritka.com
Иллюстрация: atkritka.com

Не случайно этот вопрос про аэропорт довольно популярен в справочном бюро «Грамоты.ру». Этим выбором интересуются регулярно. А «Грамота» успокаивает: все в порядке, можно говорить «в аэропорту»! Этот вариант зафиксирован в словарях, причем не только в современных. Сочетание «в аэропорту» дано как нормативное еще в словаре-справочнике Р. И. Аванесова, С. И. Ожегова «Русское литературное произношение и ударение», выпущенном в 1959 году.

Но сомнения в том, какое окончание выбрать, возникают не случайно, языковое чутье нас не подводит. Дело в том, что варианты на -у справочники квалифицируют как разговорные, даже иногда просторечные. А вот варианты на -е признаются книжными: на дубе — на дубу, в хлеве — в хлеву, в спирте — в спирту.

Поэтому, собственно, и аэропорт в предложном падеже невольно хочется как-то окультурить.

Но можно не беспокоиться и произносить вариант на -у без всякий опасений. Другое дело — множественное число. Тут правильно только «в аэропОртах», а не «в аэропортАх».

Я и мы

После теракта в редакции газеты «Шарли Эбдо» и массовых акций в Париже стала множиться и многократно воспроизводиться конструкция с местоимением «я» (или «мы»): «Я Шарли», «Я Волноваха» (акция после теракта на востоке Украины), «Я Донбасс» и даже «Мы все Куаши» (один из лозунгов на митинге против карикатур в Грозном).

Сам принцип такой конструкции не нов. Его использовали и после терактов 11 сентября, желая выразить сочувствие пострадавшим и солидарность в борьбе с терроризмом, и в России во время антигрузинской кампании 2006 года, когда десятки людей выходили на улицы со значками и надписями «Я грузин». И во многих других случаях — это продуктивная модель.

Фото: AFP/EastNews
Фото: AFP/EastNews

Однако в случае с Парижем часть общества, возмущенная самими карикатурами, стала высказывать несогласие с лозунгом: почему, мол, мы должны выходить на улицы с надписями «Я Шарли», если нам совсем не нравятся карикатуры?

Но дело в том, что лозунг «Я Шарли», или, обобщая, «Я имярек», не предполагает согласия именно с позицией. Люди со значками «Я грузин» не обязательно разделяли позицию руководства Грузии, ее политический курс и вообще представления о мире.

Это отождествление по другому принципу. Во-первых, по временному, во-вторых, по принципу общей беззащитности перед террором: именно сейчас, в это время, мы Шарли, потому что мы не знаем, где, когда и при каких обстоятельствах может произойти следующий теракт; мы Шарли, потому что, уходя утром на работу, не знаем, не ворвутся ли террористы и к нам в офис или в супермаркет, в который мы заходим по вечерам. Карикатуры при этом любить вовсе не обязательно.

Впрочем, стоит отметить, что эта конструкция с местоимениями «я» или «мы» за эти две недели, что прошли с теракта, превратилась в своеобразный мыльный пузырь, раздувшийся от появления все новых и новых формул, в том числе и откровенно манипулятивных.

А напоследок, чтобы усмирить разбушевавшиеся чувства верующих и неверующих, два слова о пунктуации. В конструкции «Я имярек» или «Мы имяреки», по правилам, тире ставить не нужно. Подлежащее тут выражено личным местоимением, а в таких случаях тире между ним и сказуемым-существительным не требуется: «Я тетушка Чарли из Бразилии, где в лесах живет много-много диких обезьян!»

Хотя интонационный, авторский знак все-таки возможен.

В гости на запрещенку

Есть слова, которые приживаются в языке стремительно, врываются ураганом, расталкивают остальные — и вот они уже сидят, развалившись по-хозяйски среди старожилов, которые, разумеется, такого не припомнят.

Именно это произошло со словом «запрещенка», которое появилось в нашем лексиконе на фоне продуктовых антисанкций. На днях подруга, вернувшаяся с горнолыжного курорта в Москву, сообщила мне, что привезла «целый чемодан запрещенки».

Еще одна знакомая написала в «Фейсбуке» о том, что сейчас 90% приглашений в гости начинаются словами «есть запрещенка» и перечислением всех запретных плодов, которыми будут угощать.

Да, сейчас мы живем в эпоху клипового словотворчества. Лексические единицы врываются в нашу жизнь кометами — одни так же быстро и исчезают (кто сейчас помнит каких-нибудь фрустрированных эчиверов времен Болотной?), другие остаются.

Но в случае с запрещенкой интересна совсем не скорость появления и закрепления в речи. Любопытно другое — восприятие. Дело в том, что у определенной части носителей языка есть стойкая идиосинкразия на существительные на -ка типа «молочка», «личка», «социалка». Все они регулярно попадают в списки слов-раздражителей. «Смесь номенклатурности со свойскостью» — так определяет суть этих слов лингвист Ирина Левонтина. Их презирают, к ним относятся свысока, их считают маркерами определения «свой-чужой».

А вот с запрещенкой вышла совсем другая история. Это слово произносят с удовольствием и совсем не стыдясь. В нем слышится не унылая повседневность молочки, а заговор и подмигивание: «Запрещенку будешь?» Играет роль еще и то, что есть-то все это никто, конечно, не запрещает. И поэтому само употребление этого слова — возможно, вызвавшего бы ненависть в других обстоятельствах — становится игрой, в том числе и языковой: своеобразной примеркой несвойственной нам в обычной жизни лексики.

Впрочем, жизнь этого, такого актуального сейчас слова, скорее всего, ограничится периодом действия санкций.