Виктор Ерофеев   /  Владислав Иноземцев   /  Александр Баунов   /  Александр Невзоров   /  Андрей Курпатов   /  Михаил Зыгарь   /  Дмитрий Глуховский   /  Ксения Собчак   /  Станислав Белковский   /  Константин Зарубин   /  Валерий Панюшкин   /  Николай Усков   /  Ксения Туркова   /  Артем Рондарев   /  Архив колумнистов  /  Все

Наши колумнисты

Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Лишенцы

Alberto Savinio «Objets dans la forêt»
Alberto Savinio «Objets dans la forêt»
+T -
Поделиться:

Первой слово «депривация» произнесла мне физический терапевт Екатерина Клочкова. Мы разговаривали про реабилитацию детей с церебральным параличом, и Екатерина протестовала против того, что помогать этим детям у нас принято болезненно. Вот есть больной ребенок, которому и так не сладко, а его еще отнимают от мамы, кладут на массажный стол и давай выкручивать руки и ноги, называя это лечебной физкультурой. Ребенок орет, потому что больно и страшно, а мама стоит рядом и смотрит, как ребенок мучается, потому что хочет ведь ребенку помочь, но как помочь без боли — не знает.

Между тем, когда ребенок кричит от боли и страха, а мать стоит рядом и не реагирует, они, мать и ребенок, лишаются друг друга. Когда ребенок плачет, зовет на помощь, мать должна броситься и помочь, у матери даже специальный гормон пролактин вырабатывается, гормон заботы, гормон вскармливания, гормон утешения. Но она стоит и безучастно смотрит, как ребенок плачет, и через некоторое время пролактин перестает вырабатываться, потому что вырабатываться бессмысленно — все равно ни заботы не будет, ни вскармливания, ни утешения, а будет одна только боль.

Почему это? Кто нас приучил? Кто втолковал нам, что нужно терпеть лишения? Попробуйте-ка вспомнить, скольких основополагающих вещей мы были лишены.

Про материнскую любовь мы уже сказали. Не только ведь детям с ДЦП случалось корчиться от страха и боли, тогда как мама стояла рядом и не вырабатывала пролактина. Здоровым тоже часто приходилось испытывать такое.

Но еще мы лишены родной земли. Не страны с флагом и гимном, а куска земли пополам с камнями и глиной где-нибудь в Смоленской области или Медвежегорской, или на Чистых прудах — не важно. Земли, которая всегда была твоя и останется твоя, где до сих пор стоит дом, в котором ты жил ребенком, и где до сих пор сохраняется твоя дурацкая детская комната с пожелтевшими плакатами на стенах. Герои этих плакатов давно стали вздорными дедушками, но ты знаешь, что где-то сохраняется твоя детская комната, и ты можешь в нее вернуться, что бы ни случилось. У кого такое есть? Ни у кого нету. Некоторые мои друзья, выросшие на подмосковных академических дачах, иногда еще относились как к родине к этим Николиным Горам, Рузам, Фирсановкам — но нету и их, участки распроданы, или разделены напополам уродливыми заборами, и даже сами дома разделены так, что печка на одной половине, а вьюшки от печки на другой. И владельцы обеих половин ненавидят друг друга, не разговаривают. Утрачена малая родина. Надо ли удивляться, что люди, лишенные родной земли, с такой охотою хватают чужую землю и объявляют своей?

А еще у человека должен быть учитель. Мудрый, добрый, смелый — такой, которого безусловно уважают родители и которому никто ни из какого министерства не может спустить никакой учебник «Основы черт-знает-чего». Такой учитель, чтобы учил не по дурацкому учебнику, а из головы. У меня еще такие учителя были, а вот у детей моих — уже нет.

А еще у человека должно быть счастье и горе, память о великой беде и великой радости. Но, не знаю, как у вас, а у меня лично проблемы с великой бедой. Вот я родился в Ленинграде, и мама моя родилась в Ленинграде 11 апреля 1943 года, еще в блокаду. Что у меня осталось от этого? Десяток военных фотографий, ни одной блокадной. Ни одного письма от деда с фронта бабушке в окруженный город, потому что они жгли письма, боялись арестов — и правильно боялись. А Музей блокады разрушен, так что даже общей памяти про мою великую беду я лишен.

Кто я после этого? Кто мы все после этого? Лишенцы.

У многих лишенцев в течение непродолжительного времени была хотя бы работа, про которую казалось, что ею можно лишения преодолеть. Многие на работе своей успели стать звездами, легендами, должны были бы стареть в почете, поучая молодежь. Но, не знаю, как среди ваших знакомых, а среди моих почти все лишились работы еще до первых признаков старости.

Лишенцы, одно слово. Лишенцы и есть. И большинство наших поступков объясняется разными видами депривации.

Комментировать Всего 4 комментария
Где до сих пор сохраняется твоя дурацкая детская комната с пожелтевшими плакатами на стенах

Валерий, Вы уже не первый раз пишете на снобе про эту комнату с плакатами и каждый раз меня этот образ впечатляет. И конечно у нас ее нет, комнату уехавшего тут же занимает младший брат, а вышедшей замуж - пожилая бабушка, которая до этого в проходной жила. Но правильно ли я Вас понимаю - где-то в другом, более благополучном месте, Вы полагаете, эти комнаты есть? Причем не в качестве сентиментального курьеза, а массово, демократически, для всех? Вот есть какая-то такая страна, в которой допустим 15 миллионов взрослого населения (нелишенцев). И в этой же стране - около десяти миллионов постоянно пустых комнат с пожелтевшими плакатами... (ведь если человек действительно вернется в места своего детства, чтобы жить, первое, что он сделает, это сдерет плакаты, это очевидно). Так? Как-то меня эти десять миллионов пустых комнат скорее пугают, чем умиляют, пожалуй...

Меня, Катерина, сохраненные детские впечатлили в Соединенных Штатах. Потом выяснилось, что и в Европе тоже сохраняют. В традиционалистских всяких культурах сохраняют, вот, например, в Абхазии. Разумеется, вернуться в свою детскую в штате Канзас -- это для Нью-Йоркского адвоката, к примеру, страшное поражение. Но все же не смерть, все же есть, куда вернуться. И начать сначала. Эпизод возвращения в детскую есть, например, в романе Уоррена "Вся королевская рать". Причем несколько эпизодов. Вилли старк возвращается в детскую, когда проигрывает выборы. Анна и Адим Стентоны возвращаются в отцовский дом, укрытый чехлами, на самом переломе жизни обоих. Наконец, Джек Берден, когда мир его разрушается до основания, возвращается в дом отца и находит там счастье. Ну, разумеется, его раздражает игрушечная катапульта, которую он мастерил с отцом, когда был ребенком.

Валерий, конечно, я тоже знаю похожие ЭПИЗОДЫ, и из литературы, и из жизни. Но вот как желательное массовое явление (наличие где-то  пустой комнаты с пожелтевшими плакатами) для всех или для большинства.... Ничего не могу с собой поделать, но мне кажется более здравым или естественным, что ли, эпизод (много шире распространенный в литературе, кстати, чем описанный Вами), когда лирический герой возвращается в места своего детства, а там уже все ДРУГОЕ. Сложная гамма чувств, но жизнь движется. А вот если он приехал спустя тридцать лет, а там все ТАКЖЕ, и в его комнате тридцать лет никто не жил, кроме мышей и пауков... Для меня это скорее фильм ужасов :))

Катерина, и все же Валерий во многом прав. Конечно, в России сохранить дом нетронутым гораздо сложней, чем в Канзасе. там он сохраняется даже без отопления, а в России за холодные и влажные зимы просто сгниет. Значит, там или в Абхазии, Греции ничего не стоит сохранить дом, просто заперев его. На Руси не то, что дома, города не стояли - Русь деревянная, все горело.

Но это, так сказать, техническая сторона дела. Гораздо хуже, что эти старые дома не живут в наших душах. Как там пелось в "ОФицерской прощальной": Той России уж нет...

Мы не бережем не детскую память, мы саму Россию, как страну с собственной культурой, не бережем. И страшно то, что это не государственная культурная политика, это вообще не культурность или бескультурность, это народная культура такая - не бересь собственную культуру.

Безусловно, это тема для психолога...