Владимир Сорокин: Шахматы и жизнь

Великая игра эта свалилась на меня, московского десятиклассника, летом 1972 года, когда в прохладном Рейкьявике непобедимая советская шахматная машина в лице Бориса Спасского столкнулась с гением-одиночкой Робертом Фишером.

Загадочным и грубым зевком проиграв первую партию, Фишер не пришел на вторую, подарив сопернику два очка. Зато потом показал такую убойно-феноменальную игру, что шахматный мир крякнул, а советские газетные шавки того времени, издевающиеся над «наглым, алчным провокатором Фишером», на время заткнулись. Образ непредсказуемого и своенравного гения Бобби меня сильно возбудил. Тем более что шахматный павильон парка Горького, где бурно обсуждался матч, располагался в Нескучном саду, неподалеку от дома. Напряженно склонившиеся над клетчатыми досками люди разного возраста занимались там явно чем-то чрезвычайно загадочным, медитировали, заглядывая в потустороннее. Заглянув туда по их примеру, десятиклассник навсегда остался завороженным. Мистика шахмат притянула и не отпустила.

Оказалось, что можно не только играть, двигая фигуры, но и разбирать партии великих шахматистов, наслаждаясь их виртуозностью и мощью. С тех давних пор книга заокеанского шахматного короля «Мои 50 памятных партий» стала настольной. Я читаю ее всю сознательную жизнь, как «Войну и мир». И скучно не бывает.

Например, столкновение девятнадцатилетнего Фишера с пятидесятилетним Ботвинником на Олимпиаде в Варне 1962 года, где Фишер озадачил экс-чемпиона мира так, что тот провел бессонную ночь за анализом отложенной партии и спас ее, чудом сделав ничью. Или семнадцатиходовая «жемчужина» Фишер — Файн…Скажу откровенно: шахматными партиями великих можно наслаждаться так же, как и литературой. Только научитесь их читать. О, эти великие маэстро! Как и писатели, они такие разные по стилям, судьбам, характерам, предпочтениям. А высокого безумия у них, пожалуй, и поболе, чем у нас. И как не обязательно быть литератором, чтобы насладиться Достоевским, так не обязательно становиться шахматным мастером, дабы почувствовать и ощутить романтическую виртуозность Морфи, неугасимую гениальность Капабланки, зловещую иррациональность Алехина, хирургическую расчетливость Ботвинника, комбинационную эквилибристику Таля, стилевое благородство Спасского, нечеловеческую мощь Фишера, тактическую несгибаемость Корчного, неутолимую ярость Каспарова*.

«Но литература учит нас жизни, — скажут мне. — А что дают нам шахматы, кроме жажды победы и счетных способностей?» Оставим банальщину про «жизнь как борьбу». Человек ищет в большей степени гармонии с миром и самим собой. Неважно, сколько раз и кого ты обыграл. По личному опыту: шахматы учат стратегическому мышлению, определению приоритетов, выдержке, интуитивному различению слабых и сильных мест в структурах, планированию, умению быстро принимать единственно правильное решение в безвыходной ситуации. Еще они дают возможность почувствовать время как текучую субстанцию, чтобы мы лишний раз осознали, что человек — существо во времени.

Практический пример? Пожалуйста: Токио, 1999 год, майский влажный вечер. Прилетев утром из Москвы впервые в японскую столицу, вечерком я сидел на втором этаже уютного домика с садом и неторопливо разыгрывал королевский гамбит с моим старым другом — шахматным компьютером «Мефисто». В это время случилось легкое землетрясение. Первое в моей жизни. Впервые испытанное землетрясение, даже легкое, потрясает, как первая любовь. И на время лишает разума. «Броситься головой в окно! По лестнице спуститься не успею!» — мелькнула мысль, когда домик затрясся и зазвякал посудой. Единственный ход, да?! Но каждый шахматист знает высказывание Ласкера: «Если вы нашли хороший ход, не торопитесь его делать: вы можете найти ход и получше». Я замер на несколько мучительных секунд. Землетрясение стихло. Так шахматы спасли от хармсовского выпадения из окна.