Лучшее за неделю
Анастасия Рыжкова
1 марта 2024 г., 10:05

«Масло с водой не смешивается». Глава из романа «Заххок» Владимира Медведева

Читать на сайте
Издательство: «Альпина. Проза»

Белая овца умирала на каменистой осыпи. Тощая, со свалявшимся руном, она походила на ком грязного низкосортного хлопка, который по пути на хлопзавод снесло ветром с грузовика на пыльную дорогу. Не я уронил ее жизнь на сухие камни, но яд вины сочился в мое сердце. Я хорошо представлял, какие мучительные процессы протекают сейчас в ее обезвоженном и истощенном организме, и не знал лишь одного — испытывают ли животные страх смерти, как люди, или просто безотчетно страдают.

Я крикнул:

— Эй, Джав!

Выше по склону — шагах в двадцати от меня — Джав пытался поднять на ноги обессилевшую матку. Его конь стоял рядом. Джав снял с седла чилбур, шерстяную веревку, и заскользил вниз по осыпи, шурша камешками. Я помог перевалить овцу на левый бок и связать вместе четыре ноги.

— Муаллим, подержите, пожалуйста, — Джав достал нож.

Я навалился на исхудавшее овечье тело. Джав запустил указательный и средний палец левой руки в ноздри овцы, с силой потянул ее голову назад, натягивая шею. Произнес:

— Йо, бисмилло…

Аккуратно, с деловитым спокойствием повел ножом поперек овечьего горла. Из разреза плеснула струей густая кровь. Джав вытер лезвие о шерсть овцы, сучившей связанными ногами.

— Проклятые вазиронцы!

За два с половиной дня, что отара двигалась от большого пастбища, погибло больше трети овец. Мы никогда еще не теряли столь много на коротком перегоне. А ведь прошли лишь полпути. Мы гнали остатки отары к озеру Осмон-Кул. Возле воды те овцы, что выживут, немного отдохнут, и, возможно, мы сумеем довести оставшихся до малого пастбища Сари-Об. Снег на нем едва начал сходить, но другого выхода нет. Конечно, потери неизбежны при любом долгом перегоне в горах. Какой-то процент потерь заранее закладывается в отчетность. Усушка и утруска животных жизней.

В середине дня пошел дождь, но перед самой темнотой нам удалось добраться до стоянки под скалой Хайкали-Калон. Ветер и солнце выдолбили в скале глубокую впадину. У задней стенки низкий закопченный свод косо спускается до самого пола. Кто сочтет, сколько поколений пастухов ночевало в пещере на протяжении столетий? А может, в древности жили в наших краях первобытные охотники…

Овцы тесной толпой сбились на широкой покатой площадке перед пещерой, пытаясь согреться. Ледяной ветер, как шерстобит, все плотнее и плотнее сбивал их в общую массу и сбрызгивал сверху холодной водой. И, вдруг решив, что войлок слишком сух, обрушивал на живую кошму ливень. Чабаны разожгли костер. Собаки укрылись в пещере.

Ветер выполнял работу за них.

— Дождь не перестанет — всех потеряем, — сказал Джав.

Он был прав. Отара может погибнуть от переохлаждения почти полностью.

— Иншалло, — откликнулся Гул. — Как Бог захочет.

Мы ничем не могли помочь. Меня не утешал даже всплывший в памяти стих:

Хирс-зод, оставь печаль — ведь всякая невзгода

Проходит, словно летом непогода.

Утром, как и предвещал поэт, ночная непогода ушла, над ущельем сияло чистое небо. Но невзгода осталась с нами. Почти вся отара погибла от холода. Нескольких еле дышащих животных мы прирезали, чтобы мясо не пропало понапрасну. Оставшихся в живых овец я велел пастухам спустить в кишлак, а сам сел на коня и уехал вперед.

Невзгода тащилась за мной по пятам. Далеко позади остатки отары — несколько десятков истощенных баранов, спотыкаясь на камнях, плелись вниз по тропе. Я подъезжал к Талхаку. Резкий дух парной баранины из хурджинов, набитых мясом и притороченных к седлу, перебивал родной запах селения. Мухи живой тучей слетелись со всего кишлака, окружили меня, скучились, как толпа перед городским магазином, в котором выбросили дефицит, жужжали возбужденно:

— Ж-ж-ж-ж-ж-р-ра-а-тва… Свеж-ж-ж-ж-ж-жа-ая…

А снизу по крутой, залитой солнцем улице навстречу мне летел-ковылял Шокир, словно черная муха, издали почуявшая запах беды. Остановился, поджидая. Не желал я с ним говорить. Поравнявшись, буркнул:

— Ас-салом… — и хотел проехать мимо.

Но от Гороха просто не отделаешься. На небо взлетишь — за ноги тебя схватит, под землей укроешься — за уши вытянет. Он проворно отступил в сторону — даром что нога хромая — и схватил коня под уздцы. Невежливо так поступать, оскорбительно, но Шокира словно никто учтивости не учил: грубость совершил, а при этом еще улыбку на лицо натянул льстивую, заискивающую:

— Быстро вернулся, уважаемый. Наверное, вести хорошие привез.

Насмехается! Но я сказал спокойно:

— Угадал, друг. Весть и впрямь радостная. Одна забота с плеч упала: об отаре можно не беспокоиться.

Шокир подхватил:

— С таким, как ты, специалистом, Джоруб-джон, мы вообще ни о чем не беспокоились.

Я едва сдержался:

— Извини, спешу.

Но он повис на узде:

— Моих советов слушать не захотели. Я говорил…

И мой гнев одержал верх над терпением.

— Рад, Горох?! Счастлив? Напророчил?!

Я соскочил с коня, распахнул хурджин, выхватил из него баранью ногу и сунул Шокиру:

— На, бери!

Он невольно выпустил узду и уставился на меня.

— Э-э, чего?

— Поешь нашей беды. Насыть утробу свою завистливую. Досыта накорми.

Он, растерявшись, ногу принял и, чтоб не упала, прижал к себе, марая пиджак сырым мясом.

— Э-э, Джоруб, зачем…

— Мало тебе? Еще хочешь? На, еще возьми…

Я, не глядя, выхватил из хурджина мясной шмат, шлепнул его поверх прижатого к груди.

— Еще надо?

Растерянность на лице Шокира сменилась злобой. В это время дверь в заборе открылась, вышел Палвон. Слышал ли он, не слышал наш разговор, но закричал весело:

— Эй, соседи, что такое? Коммунизм наступил? Мясо бесплатно раздают? Обо мне не забудьте…

Шокир оглянулся и разжал руки. Мясные куски свалились к его ногам в уличную пыль. Палвон захохотал:

— Оказывается, я правду сказал. Коммунизм пришел. Люди добро на дорогу бросают. Джоруб, брат, что случилось?

Я кивнул на Шокира.

— У него спроси. Он тебе расскажет. Про прошлое, настоящее, будущее…

Сел на коня и поехал, не оборачиваясь.

Еще до конца гузара не добрался, как гнев остыл, сменился стыдом и досадой. Нехорошо поступил. Зачем злость на Шокире выместил? Он-то в чем виноват? Просто пошутить хотел. Может, даже утешить на свой лад. А что с людьми разговаривать не умеет, так на то он и Горох. Его и без меня многие обижают. Достойно ли мне было свою ветку в огонь подбрасывать? Может, Шокир после того недавнего ночного разговора о своей откровенности пожалел, стыдно стало, что слабость проявил. Может, неловкость свою прятал. А может, разозлился на меня за то, что душу мне раскрыл. Не гневаться, а  пожалеть его надо было. А я еще сильней обидел. Как теперь себя с ним вести? За грубость извиниться, дружеским разговором вину загладить… Однако не такой Шокир человек, чтобы доброе слово его успокоило. Душа у него, как такыр. Как сухая голая бесплодная земля, изрезанная глубокими трещинами. Вылей хоть целое озеро — вода уйдет в бездонные щели. Всех вод мира не хватит, чтоб душу Шокира напоить. То ли родился таким, то ли жизнь иссушила и изрезала…

С этими невеселыми думами я приехал домой. Встретила меня Дильбар, умыться подала, чистую домашнюю одежду достала, расстелила в нашей комнатке дастархон, принесла еду, а сама примостилась у двери. Я сказал:

— Иди рядом садись. Поешь со мной.

Присела на курпачу. Ей ничего объяснять не надо, сама поняла.

— Сколько? Наших-то сколько осталось?

— Три барана.

Дильбар вздохнула.

— Ничего, как-нибудь проживем. Картошку посадили, горох посадили. Верхнее поле скоро расчистят. Как-нибудь проживем. Говорят, Зухуршо будет народу муку и сахар раздавать.

Я сказал:

— Нельзя брать. Это нечистое. У него нельзя ничего брать.

Дильбар опять вздохнула.

— Хорошо, что вы наконец-то приехали. В доме опять разлад. На вас одного вся надежда…

Шутя, должно быть, сказала. С Бахшандой только она умеет справляться. Сам не пойму как. Тихая, молчаливая, безответная, а всегда добивается того, что правильным считает. Ключи от кладовых у Бахшанды, и если кто-то посмотрит со стороны, то скажет: Дильбар — всего лишь прислуга. На самом же деле домом управляет она.

Я усмехнулся:

— Неужели есть в мире разлад, который ты не уладишь?

Она улыбнулась застенчиво:

— Шутите…

— Ладно, — кивнул я, — расскажи, что случилось.

— Вчера утром Марьям явилась… — начала Дильбар.

— Это какая же? Сплетница? — спросил я.

— Нет, — сказала Дильбар. — Жена Махмадали, что на той стороне живет. Принесла подношение — стопку лепешек. Всех уверяет, что печет самые вкусные в кишлаке лепешки. Многие так и считают…

— Мы-то знаем, что самые вкусные печешь ты, — сказал я.

Дильбар на этот раз даже спорить не стала.

— Я по лицу поняла, зачем пришла. Что-то особенное появляется, когда женщины за такие дела берутся. Поболтала о том о сем и говорит: «Уважаемая Бахшанда, у нас есть мальчик…»

Бахшанда вспыхнула, бровь изогнула. Кто они такие, чтобы к нам свататься! Раньше им бы это и в голову не пришло. Но сейчас, видно, такие времена, что никто не помнит, где верх, где низ. Где у кувшина дно, а где горло. Где в бадье масло, а где пахтанье. Но мы-то помним, что масло с водой не смешивается…

Вижу, невестка не сдержится, бросит что-то резкое, неучтивое. Поспешила сказать:

«Раз такой разговор зашел, надо мать девочки, Веру, тоже позвать».

Бахшанда глянула на меня, как слегой огрела, но при гостье смолчала. Только чай в пиалу плеснула, Марьям подала. С таким почтением, будто мать шахиншаха чествовала. Насмешку выражала, возмущение прятала. Но я видела — пронесло. Можно их наедине оставить.

«Извините, — говорю, — сейчас ее приведу. Сидите, сидите, пожалуйста, не вставайте».

Думаю, Бахшанда успеет остыть и в вежливых оборотах откажет. Чтобы и Марьям не унизить, и нашу честь грубостью не запятнать. Вошли мы с Верой. Бахшанда чай налила,

Вере подала. Достойно, с уважением — не стала при чужом человеке семейной вражды обнаруживать. Вере что-то по-русски сказала. Я плохо слова поняла, но о смысле догадалась:

«Вера-джон, эта особа спрашивает, не отдадим ли мы твою дочь замуж за ее сына».

Вера пиалу на дастархон поставила, головой покачала и сказала:

«Нет».

Разве можно так грубо отвечать?! Мне очень неловко стало. И за Веру стыдно. Неужели никто никогда ее хорошим манерам не учил?

Бахшанда опять что-то сказала. Наверное, за невежливость укорила. А Вера опять головой покачала и опять сказала:

«Нет».

Бахшанде бы объяснить, что мы сами не хотим девочку из нашей семьи, дочь Умара, отдавать людям, у которых ни кола, ни двора, — в семью, где невестку пахать вместо лошади заставят. То ли Бахшанде гордость помешала это Вере растолковать, то ли русских слов не хватило, но только Вера головой качает и повторяет:

«Нет».

Стала я прикидывать, как, приличий не нарушая, Веру из мехмонхоны вызвать, через Зарину объяснить, чтоб просто сидела бы и молчала, а мы с Бахшандой вежливо и достойно Марьям откажем.

Не успела. Бахшанда из терпения вышла, взорвалась. Сами знаете, когда она в ярость приходит, обо всем забывает. Не щадит ни себя, ни других. Что угодно может сказать, что угодно сделать. Вдруг она сделалась спокойна и холодна как лед. К Марьям с преувеличенной любезностью обратилась:

«Уважаемая Марьям, вы нас извините. Наша невестка еще не очень хорошо по-таджикски понимает. Мы с ней посовещались, обсудили и вместе решили, что для нашей девочки лучшего жениха, чем ваш сын, трудно найти».

Марьям все, конечно, поняла, но виду не подала. Цели-то своей достигла. А уж как мы между собой спор уладим, ей безразлично было.

«Слава Богу! — воскликнула. — А девочку вашу будем холить и лелеять, как цветок».

Вера на меня беспомощно посмотрела. О чем они говорят? Я ей незаметно знаком показала: молчи, потом поговорим. А Марьям радостный тон на смиренный сменила:

«Одна беда — мы большой калинг заплатить не в силах».

Но Бахшанда даже дом бы свой спалила, лишь бы Веру побольней обжечь.

«Не беда, — сказала. — Мы много не запросим. Сколько сумеете, дадите».

Я про себя ахнула: как это она, женщина, на такое осмелилась! Сама важный вопрос без деда решила. Ваш отец должен был калинг назначить. Как теперь отказаться? Как слово назад забрать?

— Ничего, — я сказал. — Уверен, ты что-нибудь придумаешь. Уж постарайся.

Дильбар улыбнулась:

— Вы-то не хотите, чтобы девочка так скоро ушла из дома…

Не хочу. Бог не дал мне своих детей, а когда сын и дочь покойного брата поселились в нашем доме, стали словно моими собственными. К сожалению, покойный брат плохо воспитал своих детей. Не научил правильному поведению. Слишком вольно держатся они со старшими. Вольно и даже дерзко. А Зарина с первых же дней почувствовала, что я отношусь к ней по-особому.

Подошла ко мне:

— Дядюшка, куда это запропал наш жених?

— Не терпится тебе?

— Не терпится, дядюшка. Хоть бы побыстрее.

Я огорчился:

— Настолько уж плохо в родном-то доме?

Она нахмурилась:

— Он мне не родной.

— Эх, Зарина… В чужом лучше не будет.

Она слушала меня, не понимая.

— Где это в «чужом»? Вы нас выгнать хотите?

— Не гоню. Сама уйти хочешь.

Она губы сжала:

— Никуда я не хочу. Вернее, некуда… Сама не знаю, где мой дом.

Я сказал:

— Здесь. Это твой дом.

Зарина вспыхнула:

— Не мне, а ей скажите.

Бедная девочка! Готова выйти замуж за кого угодно, лишь бы избавиться от злой мачехи. Многие девушки так же думают, да попадают из огня в полымя.

Я сказал:

— Карим — парень неплохой, но уж слишком прост. Тебе не пара. Не спеши, найдем юношу…

Она даже договорить не дала:

— При чем тут Карим?! Тоже мне юноша! Не нужно мне вообще никого!

Совсем запуталась девчонка и меня запутала. То замуж не терпится, то никто не нужен. Молодые сами не знают, чего хотят. А она расхохоталась:

— Ой, дядюшка! Вы подумали… Я же про того усача, что к ней посватался… Поманил и пропал. А мы тут его дожидайся…

У меня от души отлегло, я захохотал вместе с ней. Но затем мне стало грустно. Вот как взаимное непонимание разделяет нас, близких людей. Я сказал:

— Кто знает, что случится, когда твоя тетушка Бахшанда выйдет замуж и покинет наш дом. Возможно, еще будем сожалеть о нынешнем времени, как о счастливых днях… Не зря Валиддин Хирс-зод, соловей Талхака, написал такие строки:

Мой друг, не торопи событий лёт —

На смену, может, худшее придет.

Зарина упрямо покачала головой:

— Хуже быть не может!

И хотя я убеждал девочку не торопить события, сам невольно подгонял их в своих мыслях. Как было не торопить, если вдруг разладилась хорошо налаженная жизнь. Талхак бурлил, и даже уважаемые люди не могли утихомирить односельчан. Несколько дней прошло с тех пор, как Гиёз уехал искать справедливость, но до сих пор от него ни слуху ни духу. Что с ним?

Обсудить на сайте