Одна хорошая привычка. «Я — легенда» Ричарда Мэтисона

В 1954 году подающий надежды фантаст Ричард Мэтисон — успевший к тому времени дебютировать с бульварным чтивом «Someone Is Bleeding» и попробовать себя в самых разных жанрах, будь то крутой детектив или перекрученный ужас, — ловит удачу за хвост и публикует две небольших, но очень важных книжечки: сборник рассказов «Рождённый мужчиной и женщиной» (Born of Man and Woman) и роман «Я — легенда» (I Am Legend), развивавший столь модную в то время тему зеркал и осиновых кольев — и, как выяснилось потом, эту моду во многом удесятеривший.

Ни одно человеческое суеверие не коммерциализировалось так же хорошо, беззаботно и стремительно, как вампиры. Оборотни были на слуху, но казались скучнее — что нам до их лоснящейся шерсти и жёлтых очей? Конкуренции Владу Цепешу они составить не могли, хотя и пользовались относительной востребованностью. Ценились, хотя и значительно реже, зомби, ходячие мертвецы. Пока что — винтажные, медленные, гаитянские, как в дешёвых палп-журнальчиках. До прихода Джорджа Ромеро они всё ещё маргиналы, а потому нравятся только молодняку.

В пятидесятые вообще был очень популярен молодёжный тяп-ляп-киномусор, целиком и полностью завязанный на жанровых стереотипах. Даже назывался одинаково: «Я был подростком-оборотнем» (I Was a Teenage Werewolf, 1957), «Я был молодым Франкенштейном» (I Was a Teenage Frankenstein, 1957), «Молодой снежный человек» (Teenage Cave Man, 1958), «Подростки-зомби» (Teenage Zombies, 1958). Сейчас эти картины представляют ценность лишь историческую, музейно-архивную, но в годы молодости Мэтисона они являлись подлинным, актуальным зрелищем: ведь тогда привлечь детей, студентов и стареющих инфантилов было очень просто.

Добавляешь к чему-нибудь заветное «подросток» — и гребёшь деньги лопатой.

Сам Мэтисон, тем не менее, желал писать новое, странное, играющее против правил, — тем более таких унылых, навязанных конъюнктурой довольно зелёного ещё голливудского кинорынка. И, решив пойти ва-банк (чего стесняться?), написал одну из самых удачных вариаций на вампирскую тему — в те годы, когда мэшапы или кроссоверы многим казались деликатесом, редкостью, чем-то исключительным. Мысль писателя была проста: что, если вампиры не обитают в горных замках, а бродят среди нас? Что, если в меньшинстве не они, а мы?

«Я — легенда», плотный экзистенциальный триллер немногим больше повести, транслирует историю Роберта Невилла, одинокого американца, вынужденного залечь на дно в Лос-Анджелесе образца 1976 года (то есть в Лос-Анджелесе будущего, роман пишется, напомним, в 1954-м), когда всё цивилизованное и нецивилизованное человечество мутировало вследствие неясной болезни, симптомами очень напоминающей вампиризм. Бывшие соседи по коттеджам теперь бледные твари, избегающие дневного света и вовсю разгуливающиеся ближе к ночи, — когда и колотят по двери Невилла, чтобы забрать его с собой. Прямо как в одной любовной балладе.

«Эти чёрные полуночники выползли из мрака Средневековья. Не существующие по определению, с потрохами отданные на откуп художественной литературе. Вампиры давно вышли из моды, время от времени выныривая разве что в идиллиях Саммерса, либо в мелодрамах Стокера, либо в краткой статье Британской энциклопедии. Порой они попадали под жернова всеядной мельницы жёлтой прессы или служили сырьём для фабрик второразрядных фильмов. От века к веку легенда становилась всё более рыхлой и противоречивой. А оказалась совершенно достоверной».

Мэтисон иронизирует как над собой, так и над читателем, вкладывая в уста Невилла столь явный метакомментарий. Ну только представьте: сидит дома человек, окружённый планетой вампиров, и, читая Брэма Стокера, размышляет о том, как этих самых вампиров безжалостно эксплуатирует массовая культура. И всё это внутри, очевидно, масскультового жанрового романа, с клыкастой темой не просто заигрывающего, а во многом её исчерпывающего. На момент 1954 года такие ходы не в чести у фокусников-затейников — а Мэтисон, что показательно, совершенно не боится экспериментировать.

Когда-то у Роберта Невилла была семья — любимая жена, Вирджиния, и маленькая дочь Кэти. Обе, что понятно уже в начале, мертвы. Сгубила их, разумеется, неясная мутация, и если Кэти ушла из жизни напрочь, то Вирджиния скончалась, была погребена и через некоторое время вернулась к супругу, чтобы обратить его в вампиры. Сойти с ума тут довольно просто. Вот Невилл и сходит — замещая кошмары алкоголизмом, дурацкими ксенофобскими шуточками, мучаясь от вожделения и невозможности хоть с кем-нибудь нормально поговорить. С этими ведь, бледнолицыми, не договоришься.

В перерывах звучат Бетховен и Шёнберг.

«Невилл откинулся на кирпичные ступеньки, попыхивая трубкой, выдувая медленные дымные облака. Он знал, что в дальнем конце этого поля еще осталось углубление в земле — на месте, где он закопал Вирджинию, а она сама себя выкопала из могилы. Но это знание не внесло в его глаза даже проблеска задумчивой печали. Вместо того чтобы предаваться страданиям, он приучился давить в себе ненужный самоанализ. Время сузилось, лишилось своей многомерности. Для Роберта Невилла существовало только настоящее — настоящее, посвящённое будничной борьбе за выживание: без взлётов к высотам восторга».

Что делает Мэтисон с вампирской темой? Расширяет до мультижанра. Очевидно, что эти кровососущие живут вопреки природе: бытие их инициировано как раз ошибкой биологии, чем-то неправильным, бактериологически вредоносным. Это, впрочем, довольно традиционный приём — сопоставить вампира с какой-нибудь болезнью, ведь и Дракула приплывает в Британию с полчищем чумных крыс, — однако Мэтисон лишает свою трагедию высоких посылов, намекая — прямо — на опасность передовых технологий, что созвучно недавней бомбардировке Хиросимы и Нагасаки.

Телесный, стало быть, физиологический триллер. Перевалочный пункт между Научной Фантастикой и Теорией Заговора. Его Мэтисон дополняет внятным постапокалипсисом и, как ни парадоксально для читателя образца 1954 года, зомби-аттракционом. Эти вампиры, ни много ни мало, коллективные living dead и последовательно окружают главного героя, что вынужден, отчаявшись, заколачивать окна досками, стрелять на поражение, экспериментировать с кровью и забивать врагов при свете дня, пока те мило отсыпаются после гулянок. Четыре жанра в пределах каких-то двухсот страниц.

Все живут в доброй гармонии.

«Что до меня, то, когда я в войну служил в Панаме, меня укусила летучая мышь-вампир. И хотя доказательств у меня нет, я предполагаю, что перед этим летучая мышь повстречалась с настоящим вампиром и заразилась от него бациллой “вампириса”. Бацилла вызвала у летучей мыши жажду человеческой, а не звериной крови. Но к тому моменту, когда возбудитель попал в мой организм, он был уже в какой-то мере ослаблен организмом мыши. Конечно, я сильно заболел, но выжил, и в результате у меня выработался иммунитет. По крайней мере, таково моё объяснение. Другого я найти не могу».

Так Невилл объясняет причину своего не-вампиризма Рут, незнакомке, встреченной на улицах одичавшего города. Это второй «живой» персонаж романа — не считая собаки, — появляющийся вблизи главного героя. Девушка боится высокого бородатого анахорета, то ли спятившего, то ли вконец разобидевшегося на жизнь, и очень долго глядит на него с подозрением. Мэтисон тонко чувствует психологию и в ситуации явно умозрительной — ты один, а все остальные мутанты-вампиры, — сохраняет весомую толику реализма, отчего «Я легенда» не воспринимается комиксом или аркадным шутером.

Встретить ещё одну ищущую душу — ту самую, не испорченную болезнью, кое-как справляющуюся с настоящим, — для Невилла, безусловно, радость, но он знает, что привыкать к хорошему бессмысленно, ведь судьба обязательно выкинет какой-нибудь шок-контент. Так происходит с бродячим псом, которого выживший старался приручить, но всё это слишком нежно, и, ничтоже сумняшеся, Мэтисон лишает Невилла возможности обрести счастье — даже в пределах такой скромной дружбы. Более того: именно явление пса побуждает мужчину вернуться к вере — и произнести, возможно, излишне спонтанную, горячечную молитву.

События романа занимают три года — с января 1976 по январь 1979-го. За это время Невилл успевает окончательно примириться с мыслью, которая созревает в его мозгу ещё до всех головокружительных открытий: выйти из игры победителем не удастся, и смерть — не худший лот в этой беспроигрышной лотерее. Вампиры повсюду, и в их поведении вырисовываются определённые алгоритмы: чем дальше уходят от своей мутации, тем ясней мыслями и умней действиями. Значит, мутация переросла в эволюцию. Значит, будущее за теми, кто в толпе, ибо «норма — это мнение большинства, стандарт, устанавливаемый многими людьми, а не одиночкой».

Нормальным становится извращённый порядок вещей. Легенда, которую, запершись от всех, Невилл улавливал в романе Брэма Стокера, уже давно перестала быть таковой: это и есть реальность, где человек, опять же, фигура лишняя, атавизм. Потроша мутантов при свете дня, подвергая их тела экспериментам — несмотря на угрызения совести, ведь эти существа «такие же, как и он сам», — Невилл не предполагает, что действует как зверь-вырожденец, то самое чудище с мельницы или призрак дома на холме. И если сначала его не принимают всерьёз, считая, что дела уладятся, то теперь его считают опасным для нормального общества.

«Друзья, я пришел, чтобы рассказать о вампирах — об этом самом угнетённом из угнетённых меньшинств».

Сопоставляя себя с фантастическими тварями из фантастических романов, герой другого фантастического романа медленно, но верно обустраивается в ловушке, устроенной для него писателем: и вот эта модель человека как такового, нашего с вами сородича оказывается главной жертвой и главным же агрессором, просто потому что не просекла фишку вовремя. Теперь не он, Невилл, ставит эксперименты — теперь экспериментом считают его собственное захудалое существование. Не так ли мы обозначим дни и годы, главным чудом в которых «одна хорошая привычка» чистить зубы по утрам?

Эту страшную книгу официально экранизировали трижды, и все три фильма странны. В 1964 году вышло самая точное из прочтений романа — американо-итальянская картина «Последний человек на Земле» (The Last Man on Earth, 1964), роль Невилла в которой исполнил король мотельной готики Винсент Прайс. Больше напоминающая телепостановку, скованная в бюджете, эта история всерьёз оглядывается на роман Мэтисона, не предлагает ничего своего и многое теряет от своей дотошности. Местные вампиры напоминают усталых легионеров ТЮЗа, что так и не смыли на ночь косметику, а сам Прайс совсем не вписывается в образ lonely drifter’a — такому на клавикордах бы ноктюрны играть, а не вот это всё.

Наиболее озадачивающая версия книги затерялась уже в семидесятых — времени действия романа. Парадоксальный «Человек Омега» (The Omega Man, 1971) собрал в себе все веяния эпохи: диско-надругательство над оригиналом. Начинающаяся как нечто условно схожее, довольно скоро эта вампука отпускает поводья и начинает орать благим матом. Вампиры тут культисты, фрики-отщепенцы из неонового Содома, истоком мутаций оказываются бактериологические войны, а рядом отыскиваются нормальные, как и Невилл, люди, спасающиеся, что важно, от роковой участи.

Впрочем, по-настоящему известна и любима многими последняя на данный момент экранизация — голливудская, размашистая «Я — легенда» (I Am Legend, 2007) с Уиллом Смитом на посту часового. Это уже зрелищный, ладно сработанный боевик, начисто отбросивший нравственную и философскую тематику Мэтисона, упростивший её до классического противопоставления одиночки и толпы, или, что вернее в случае фильма, нормального одного и ненормальных остальных.

Ни один из фильмов так и не смог приблизиться к обжигающему холодку исходного текста — потому, возможно, что масштабом и декорацией довольно легко умалить одиночество героя, его растерянность, слабость перед лицом неизвестности. Роберт Невилл жил-был, растил дочь и жену любил, но в какой-то момент потерял всё, что имел, и понял, что сам уже лишнее звено в пищевой цепи. Всех не прокормишь. Универсальная, если вдуматься, метафора: что для окованного Холодной войной 1954 года, что для нашего с вами туманного сейчас.

«Лающий звук собственного смеха в утренней тишине заставил Невилла вздрогнуть.

“Боже мой”, — подумал он, — как давно я не смеялся, сам не помню сколько».