Маленькая трагедия. Что нужно знать о Нике Турбиной и литературных вундеркиндах
Драматичная история Ники Турбиной — это частный случай или системная ошибка советской культурной машины?
Для кураторов, занимающихся молодыми дарованиями, имя Ники Турбиной — нарицательное обозначение симптома, ответственность и громоотвод. Ответственность — потому что все время думаешь: как найти чувство меры между тем, чтобы не убить литературный талант, и тем, чтобы не перейти к завышенной оценке способностей? Как не брать на себя излишние обязательства — которые могут внутренне загнобить уже тебя при несбывшемся прогнозе? Ответов всегда нет, и всегда они постигаются в живой практике.
Громоотвод — потому, что держа этот пример перед глазами, не наступаешь на грабли, пройденные наставниками Ники. Я говорю про их определённую своекорыстность (не имею в виду Евтушенко) и притормаживание взросления ребёнка. Хочется, по крайней мере, верить, что эта трагедия чему-то научит тех, кто сталкивается с чудом. И — в первую очередь — убережёт самих «чудесантов».
Но поэзия, как известно, явление вневозрастное. С дебютантами носятся, волнуются за них, однако дар — жёстко иерархичен. Начинающим нужно помнить, что носиться перестанут, и очень скоро, перескочив на других. А нам — сравнивать не «восьмилетнего поэта» (формулировка Евтушенко о Нике) с «десятилетним», а — стихи современного поэта любого возраста со стихами Михаила Айзенберга и Ивана Жданова, Ольги Седаковой и Александра Ерёменко. Но на обучающих семинарах такой контекст не всегда работает, здесь как раз нужно мягко и в меру строго подойти к начинающему.
Можно сказать, что ее талант был не поддержан, а эксплуатирован взрослым литературным истеблишментом — в первую очередь Евтушенко?
Я к Евтушенко отношусь с определённой солидарностью. При всей разнице эпох и масштабов, самому приходилось получать шишки (в том числе и от себя любимого), что ввёл «не того человека» в литературный процесс. Но ошибки поверяются только новыми граблями и анализом наступлений на них. Я бы привёл как пример такой действенной ошибки восторженность Евгения Александровича — всеми отмеченную — к чужому дарованию. Это исконное свойство куратора, думающего не только о себе, но и о других. Без него для меня деятель культуры невозможен. Неизбежная цена — перехваливание и постоянная ошибочность в прогнозах.
Но я бы снял обвинения с Евтушенко, особенно помня слова биографа Ники Александра Ратнера о том, что мама и бабушка поэтессы пытались тянуть из него деньги... Наставник берёт ответственность за ранний талант, но не за судьбу и не за человека в целом.
Не поддержать было невозможно, да и преступно. Евтушенко в предисловии к первому сборнику Турбиной «Черновик» справедливо пишет, что «когда встречаешься с редкой ранней талантливостью ребенка, не надо заранее ужасаться тому, что его можно избаловать, испортить излишним вниманием, опаснее вовремя не проявить этого внимания». Думаю, что распространены обе эти опасности, но кто-то помог и ошибся, логично огрёб — а кто-то не помог и остался в белом пальто. Что симпатичнее для меня? Ответ ясен.
Часть статьи не может быть отображена, пожалуйста, откройте полную версию статьи.
Какими сейчас вам видятся стихи Турбиной, когда уже «можно» не восхищаться ими безусловно?
Полными общих мест. Занятно, кстати, что, перечитывая её стихи и материалы о ней перед нашим интервью, я не нашёл никакого литературоведения — творчество Ники осталось явлением социокультурным, о нём пишут в основном поп-издания. Не зря говорят, что «время справедливо к поэтам», оно осуществляет довольно жёсткий отбор. В этих текстах не хватило не столько поверки жизненным опытом (откуда ему взяться?), сколько предметности, прививки прозой, которая уравновесила бы абстрактные слова.
И всё же в наличии дара Нике странно было бы отказывать. Не согласился бы с расцитированной фразой Валентина Берестова: «Это взрослые стихи не очень талантливой женщины». У неё встречаются абсолютно точные вещи в духе шестидесятников: «Междугородные звонки, / Вы с богом наперегонки». Есть чувство прозрения и нефорсированное одиночество: «Слепой ребенок / Радовался утру, / Не зная / И не ведая, что ночь / Всегда стоит / За детскими / Его плечами», есть страшные слова о будущем — увы, сбывшемся.
Читая стихи Ники Турбиной, сейчас ловишь себя на странном восприятии — будто они требуют присутствия «человеческого» контекста, некоей привнесённости автора в это стиховое пространство. «Автору восемь лет», «девочка так необычно и невротически чувствует», «юный человек не по годам зрело воспринимает свою будущую судьбу», «откуда она всё это знает?». Возникает и снисходительность, когда видишь откровенно вычитанное, литературное. Фиксируя внутри эту привнесённость, сочувствуешь, ибо обладаешь сердцем. А что остаётся, когда читаешь только текст и при этом знаешь всю русскую поэзию, не говоря о мировой? Критическому переживанию от подобных сентиментальных эмоций стоит отделаться, очиститься, как от накипи.
«Вундеркинд от литературы» — это вообще не оксюморон? И что помогает отличить подлинную раннюю гениальность от ситуаций, когда ребенок просто сверхчувствительно транслирует боли и неврозы окружающих его взрослых?
«Вундеркинд от литературы» — не оксюморон, а вот «восьмилетний поэт» — пожалуй, да (если относиться к слову «поэт» чуть более серьёзно, чем просто к «состоянию души»). Что помогает различить составляющие этих формулировок? Лакмусова бумажка всё же — сочетание тревожного чувства одиночества, интровертности со словесным даром. Без последнего все симптомы поэта — самоощущение белой вороны, отличие от остальных детей, — остаются неверифицируемыми. Но со словами о гениальности я бы подождал, и не только в случае юного создания. С горьким, но реалистичным цинизмом написал Виталий Пуханов после трагической смерти Виктора Iванiва (псевдоним новосибирского поэта Виктора Иванова, — Прим. ред.): «Он был гений. Теперь это можно сказать».
Часть статьи не может быть отображена, пожалуйста, откройте полную версию статьи.
Как выстроить стратегию перехода одаренного ребенка в статус зрелого художника, когда чисто биологическое «преимущество» исчезает, а литературный вес еще не набран?
Очевидно, что нужны умные наставники и серьёзный разбор текстов с учётом индивидуальных особенностей пишущего, в том числе психологических. Среди таких могу назвать немногих. Не мешало бы задуматься о таком внушении чувства ответственности, которое миновало бы эстетическую ложь с обеих сторон, учителя и обучаемого, — но оберегало бы от ситуации ломающего перфекционизма. От излишнего завышения планки, о которое многие гнутся, не выдерживая «внутреннего» сопоставления с образцами. Контекст важен, но он не должен сломать на раннем этапе. «Ты можешь и должен», но в то же время — «вокруг много всего». Первое — позволяет пробиваться через слова о ненужности, второе — не изолироваться социально и не изобретать велосипед.
Имея поддерживаемую взрослыми корону, пусть и «железную» (опять-таки, слова Евтушенко о Турбиной), замираешь в развитии. Или фатально разочаровываешься — Дениса Новикова несоизмеримость ранних успехов с тем, что ждало дальше, просто убила.
Какие «маркеры резистентности» в ребенке указывают на то, что он способен выдержать публичность?
Думаю, таких нет. Юрий Тынянов говорил: «Литературе закажешь Индию, а она откроет Америку». Так и в этом случае не стоит делать уверенных прогнозов в отношении дарования. Я бы исходил из презумпции хрупкости детской психики.
Если бы вы сегодня были наставником новой Ники Турбиной, ставили бы ей какие-нибудь запреты?
Прежде всего — запрет на активную институционализацию вне литературного обучения. Надо всё время соизмерять необходимость первой составляющей с развитием потенциала. Остальное — персонально.
В наше время трагедия Ники может быть повторена?
Есть горестно-утешительный момент применительно к нашему времени: сегодняшняя социокультурная машина не приспособлена к гастролям поэта по Америке или получению им «Золотого льва». Я не так много знаю о 10-ти или 12-летних авторах, они редко попадают в поле моего зрения. Но сегодняшние 16-летние прекрасно понимают, что их ждёт: глухая интернет-слава, сборничек в триста экземпляров. Мало кто наивен настолько, чтобы рассчитывать на широкую известность и тем более на коммерческий успех. Мы, разумеется, говорим о профессионально пишущих. Локальные медийные сенсации не в счёт, да и они скорее исключения — смываемые рекой времён в своём стремленьи, вернее всепоглощающим информационным пространством.
Думаю, сюжет с Турбиной достаточно отложился в умах, чтобы мы могли избежать повторения уже пройденной сенсации. Учтём здесь и то, что история, как известно, повторяется один раз как трагедия, другой — как фарс.
Стоит ли пытаться пробивать скепсис профсообщества по отношению к очень молодым авторам?
Определённо стоит. Меня несколько смутило недавнее высказывание Владимира Козлова в журнале Prosodia о том, что изданию малоинтересны «первые шаги» молодых авторов. Тут, думается, можно замкнуть себя в эйджистскую схему — исходить не из текста, а из ощущения «первоначальности», зачастую обманчивой. Сегодняшние авторы, которым восемнадцать-двадцать, рано взрослеют, и многие из них уже успели несколько раз перемениться. И всё же Prosodia опубликовала шестнадцатилетнюю Алису Каширину — значит, этот поэт сломал стереотип, такое всегда особенно ценно.
Нынешняя ситуация для начинающих особенно трудна — прежде всего сказывается общественная обстановка, которая располагает некоторых культуртрегеров говорить в ответ на вопросы о публикациях: «Какая литература, о чём вы вообще думаете, когда творится такое?». Другой неприятный симптом времени — исчезновение из литературного поля ряда кураторов, важных в 2010-е и начале 2020-х, в силу личной фрустрации или географического перемещения, разделённости литературы на «два берега». В этих условиях ощущаешь свою задачу отчётливее: поощрять, институционально и педагогически, усилия, заслуживающие того.
Михаил Эпштейн* сравнил убийство дарования с двойным грехом — как убийство беременной женщины. Но такое «киллерство» — следствие не только жёсткой критики, зачастую больнее выстреливает неосознанное равнодушие.
Вы были первым, кто опубликовал мои стихи, когда мне было 16 лет, за что большое спасибо. В то время молодых пишущих ребят было не так много, как сегодня. Чем удивляет поколение альфа на фоне того, что делали мои ровесники в 2020-м? И как вы находите молодых авторов сейчас?
Ежедневно мне присылают и присылают тексты через редакционную почту портала «полутона» и в личные сообщения. Другой хороший «невод» — моя Школа поэзии плюс ведомые мной семинары в рамках проектов «Подтекст» и Creative Writing School. Прислушиваюсь и к сарафанному радио. Но я, честно говоря, не знаю, что ведёт всех этих авторов в литературу в период, очевидно для неё не предназначенный социально.
Сам процесс, положим, — лёгкость и радость. Но всё, что ему сопутствует, — творческие кризисы, равнодушие или хейтинг литпроцесса, ощущение маргинальности среди сверстников, — всё это адок ещё тот. У меня нет ответа, зачем его переносить, руководствуясь хоть какой-то разумной прагматикой. Лучший ответ, он же самый непрагматичный, дал Баратынский: «Дарование — это поручение».
В то же время я не позиционирую себя как наставника, относясь к дарованию-поручению без поучения. Стараюсь подходить к собеседникам без ложного сюсюканья или высокомерного эйджизма. Мне и самому есть чему поучиться у тех, кто младше. Юность — по определению более живая, свободная от стереотипов, подверженная первобытному и чистому зрению, жгучему любопытству. Было бы непрактичным миновать всё это для себя самого, входя в «средний» возраст.
А давайте прямо в этом интервью расскажем о самых интересных дебютантах последнего времени, которые родились после 2010 года?
Что касается авторов «после 2010», то думаю, их время ещё не пришло, не могу выделить здесь каких-то имён. Хотя недавно на чтениях проекта «Подтекст» интересно выступил юный Михаил Марокин, работающий в минималистической манере. Он 2011, если не ошибаюсь, года рождения.
Из совсем молодых, но уверенных обещаний назвал бы Мишу Маркина (он родился в 2008-м), который уже располагает к серьёзному разговору. И Алмата Кайвалдиева (тот же возраст), о котором знаю чуть больше, так как читал его стихи начиная с самых ранних. Вижу, что этот автор, несмотря на молодость, уже успел пройти несколько этапов: от трогательных, талантливых и традиционных стихотворений в духе Георгия Иванова — до талантливых, но совсем иных работ в стиле немецких экспрессионистов. Сумел пройти период творческого молчания и разочарования в поэзии — и трудного возвращения к ней. Сомнения и пристальный анализ происходящего вокруг здесь дали свои эстетические результаты.
Всё интереснее работает Ярослав Минаев (2006-й), причём и в поэзии, и в критике. Заслуживает внимания то, что делают Арина Мистриди (2008-й), Богдан Адамов (2007-й), Леся Мосеева (2006-й) и 16-летняя Софья Туман. Стихи последней, как мне представляется, наиболее самобытны — в них есть след лирического повествовательного дневника (не миновавшего манеры её учителя Дмитрия Воденникова), трогательность подросткового прямого высказывания и «минус-приём» ухода от литературной условности. Я верю в этих людей, в их творческое самостояние и, что называется, «предназначенность». Каждый из них «обречён» на поэзию. И если оставит её — то ненадолго.
* Михаил Наумович Эпштейн — признан Минюстом РФ иностранным агентом.