Маленькая трагедия. Что нужно знать о Нике Турбиной и литературных вундеркиндах

Драматичная история Ники Турбиной — это частный случай или системная ошибка советской культурной машины?

Для кураторов, занимающихся молодыми дарованиями, имя Ники Турбиной — нарицательное обозначение симптома, ответственность и громоотвод. Ответственность — потому что все время думаешь: как найти чувство меры между тем, чтобы не убить литературный талант, и тем, чтобы не перейти к завышенной оценке способностей? Как не брать на себя излишние обязательства — которые могут внутренне загнобить уже тебя при несбывшемся прогнозе? Ответов всегда нет, и всегда они постигаются в живой практике.

Громоотвод — потому, что держа этот пример перед глазами, не наступаешь на грабли, пройденные наставниками Ники. Я говорю про их определённую своекорыстность (не имею в виду Евтушенко) и притормаживание взросления ребёнка. Хочется, по крайней мере, верить, что эта трагедия чему-то научит тех, кто сталкивается с чудом. И — в первую очередь — убережёт самих «чудесантов».

Но поэзия, как известно, явление вневозрастное. С дебютантами носятся, волнуются за них, однако дар — жёстко иерархичен. Начинающим нужно помнить, что носиться перестанут, и очень скоро, перескочив на других. А нам — сравнивать не «восьмилетнего поэта» (формулировка Евтушенко о Нике) с «десятилетним», а — стихи современного поэта любого возраста со стихами Михаила Айзенберга и Ивана Жданова, Ольги Седаковой и Александра Ерёменко. Но на обучающих семинарах такой контекст не всегда работает, здесь как раз нужно мягко и в меру строго подойти к начинающему.

Можно сказать, что ее талант был не поддержан, а эксплуатирован взрослым литературным истеблишментом — в первую очередь Евтушенко?

Я к Евтушенко отношусь с определённой солидарностью. При всей разнице эпох и масштабов, самому приходилось получать шишки (в том числе и от себя любимого), что ввёл «не того человека» в литературный процесс. Но ошибки поверяются только новыми граблями и анализом наступлений на них. Я бы привёл как пример такой действенной ошибки восторженность Евгения Александровича — всеми отмеченную — к чужому дарованию. Это исконное свойство куратора, думающего не только о себе, но и о других. Без него для меня деятель культуры невозможен. Неизбежная цена — перехваливание и постоянная ошибочность в прогнозах.

Но я бы снял обвинения с Евтушенко, особенно помня слова биографа Ники Александра Ратнера о том, что мама и бабушка поэтессы пытались тянуть из него деньги... Наставник берёт ответственность за ранний талант, но не за судьбу и не за человека в целом.

Не поддержать было невозможно, да и преступно. Евтушенко в предисловии к первому сборнику Турбиной «Черновик» справедливо пишет, что «когда встречаешься с редкой ранней талантливостью ребенка, не надо заранее ужасаться тому, что его можно избаловать, испортить излишним вниманием, опаснее вовремя не проявить этого внимания». Думаю, что распространены обе эти опасности, но кто-то помог и ошибся, логично огрёб — а кто-то не помог и остался в белом пальто. Что симпатичнее для меня? Ответ ясен.

Какими сейчас вам видятся стихи Турбиной, когда уже «можно» не восхищаться ими безусловно?

Полными общих мест. Занятно, кстати, что, перечитывая её стихи и материалы о ней перед нашим интервью, я не нашёл никакого литературоведения — творчество Ники осталось явлением социокультурным, о нём пишут в основном поп-издания. Не зря говорят, что «время справедливо к поэтам», оно осуществляет довольно жёсткий отбор. В этих текстах не хватило не столько поверки жизненным опытом (откуда ему взяться?), сколько предметности, прививки прозой, которая уравновесила бы абстрактные слова.

И всё же в наличии дара Нике странно было бы отказывать. Не согласился бы с расцитированной фразой Валентина Берестова: «Это взрослые стихи не очень талантливой женщины». У неё встречаются абсолютно точные вещи в духе шестидесятников: «Междугородные звонки, / Вы с богом наперегонки». Есть чувство прозрения и нефорсированное одиночество: «Слепой ребенок / Радовался утру, / Не зная / И не ведая, что ночь / Всегда стоит / За детскими / Его плечами», есть страшные слова о будущем — увы, сбывшемся.

Читая стихи Ники Турбиной, сейчас ловишь себя на странном восприятии — будто они требуют присутствия «человеческого» контекста, некоей привнесённости автора в это стиховое пространство. «Автору восемь лет», «девочка так необычно и невротически чувствует», «юный человек не по годам зрело воспринимает свою будущую судьбу», «откуда она всё это знает?». Возникает и снисходительность, когда видишь откровенно вычитанное, литературное. Фиксируя внутри эту привнесённость, сочувствуешь, ибо обладаешь сердцем. А что остаётся, когда читаешь только текст и при этом знаешь всю русскую поэзию, не говоря о мировой? Критическому переживанию от подобных сентиментальных эмоций стоит отделаться, очиститься, как от накипи.

«Вундеркинд от литературы» — это вообще не оксюморон? И что помогает отличить подлинную раннюю гениальность от ситуаций, когда ребенок просто сверхчувствительно транслирует боли и неврозы окружающих его взрослых?

«Вундеркинд от литературы» — не оксюморон, а вот «восьмилетний поэт» — пожалуй, да (если относиться к слову «поэт» чуть более серьёзно, чем просто к «состоянию души»). Что помогает различить составляющие этих формулировок? Лакмусова бумажка всё же — сочетание тревожного чувства одиночества, интровертности со словесным даром. Без последнего все симптомы поэта — самоощущение белой вороны, отличие от остальных детей, — остаются неверифицируемыми. Но со словами о гениальности я бы подождал, и не только в случае юного создания. С горьким, но реалистичным цинизмом написал Виталий Пуханов после трагической смерти Виктора Iванiва (псевдоним новосибирского поэта Виктора Иванова, — Прим. ред.): «Он был гений. Теперь это можно сказать».

Как выстроить стратегию перехода одаренного ребенка в статус зрелого художника, когда чисто биологическое «преимущество» исчезает, а литературный вес еще не набран?

Очевидно, что нужны умные наставники и серьёзный разбор текстов с учётом индивидуальных особенностей пишущего, в том числе психологических. Среди таких могу назвать немногих. Не мешало бы задуматься о таком внушении чувства ответственности, которое миновало бы эстетическую ложь с обеих сторон, учителя и обучаемого, — но оберегало бы от ситуации ломающего перфекционизма. От излишнего завышения планки, о которое многие гнутся, не выдерживая «внутреннего» сопоставления с образцами. Контекст важен, но он не должен сломать на раннем этапе. «Ты можешь и должен», но в то же время — «вокруг много всего». Первое — позволяет пробиваться через слова о ненужности, второе — не изолироваться социально и не изобретать велосипед.

Имея поддерживаемую взрослыми корону, пусть и «железную» (опять-таки, слова Евтушенко о Турбиной), замираешь в развитии. Или фатально разочаровываешься — Дениса Новикова несоизмеримость ранних успехов с тем, что ждало дальше, просто убила.

Какие «маркеры резистентности» в ребенке указывают на то, что он способен выдержать публичность?

Думаю, таких нет. Юрий Тынянов говорил: «Литературе закажешь Индию, а она откроет Америку». Так и в этом случае не стоит делать уверенных прогнозов в отношении дарования. Я бы исходил из презумпции хрупкости детской психики.

Если бы вы сегодня были наставником новой Ники Турбиной, ставили бы ей какие-нибудь запреты?

Прежде всего — запрет на активную институционализацию вне литературного обучения. Надо всё время соизмерять необходимость первой составляющей с развитием потенциала. Остальное — персонально.

В наше время трагедия Ники может быть повторена?

Есть горестно-утешительный момент применительно к нашему времени: сегодняшняя социокультурная машина не приспособлена к гастролям поэта по Америке или получению им «Золотого льва». Я не так много знаю о 10-ти или 12-летних авторах, они редко попадают в поле моего зрения. Но сегодняшние 16-летние прекрасно понимают, что их ждёт: глухая интернет-слава, сборничек в триста экземпляров. Мало кто наивен настолько, чтобы рассчитывать на широкую известность и тем более на коммерческий успех. Мы, разумеется, говорим о профессионально пишущих. Локальные медийные сенсации не в счёт, да и они скорее исключения — смываемые рекой времён в своём стремленьи, вернее всепоглощающим информационным пространством.

Думаю, сюжет с Турбиной достаточно отложился в умах, чтобы мы могли избежать повторения уже пройденной сенсации. Учтём здесь и то, что история, как известно, повторяется один раз как трагедия, другой — как фарс.

Стоит ли пытаться пробивать скепсис профсообщества по отношению к очень молодым авторам?

Определённо стоит. Меня несколько смутило недавнее высказывание Владимира Козлова в журнале Prosodia о том, что изданию малоинтересны «первые шаги» молодых авторов. Тут, думается, можно замкнуть себя в эйджистскую схему — исходить не из текста, а из ощущения «первоначальности», зачастую обманчивой. Сегодняшние авторы, которым восемнадцать-двадцать, рано взрослеют, и многие из них уже успели несколько раз перемениться. И всё же Prosodia опубликовала шестнадцатилетнюю Алису Каширину — значит, этот поэт сломал стереотип, такое всегда особенно ценно.

Нынешняя ситуация для начинающих особенно трудна — прежде всего сказывается общественная обстановка, которая располагает некоторых культуртрегеров говорить в ответ на вопросы о публикациях: «Какая литература, о чём вы вообще думаете, когда творится такое?». Другой неприятный симптом времени — исчезновение из литературного поля ряда кураторов, важных в 2010-е и начале 2020-х, в силу личной фрустрации или географического перемещения, разделённости литературы на «два берега». В этих условиях ощущаешь свою задачу отчётливее: поощрять, институционально и педагогически, усилия, заслуживающие того.

Михаил Эпштейн* сравнил убийство дарования с двойным грехом — как убийство беременной женщины. Но такое «киллерство» — следствие не только жёсткой критики, зачастую больнее выстреливает неосознанное равнодушие.

Вы были первым, кто опубликовал мои стихи, когда мне было 16 лет, за что большое спасибо. В то время молодых пишущих ребят было не так много, как сегодня. Чем удивляет поколение альфа на фоне того, что делали мои ровесники в 2020-м? И как вы находите молодых авторов сейчас?

Ежедневно мне присылают и присылают тексты через редакционную почту портала «полутона» и в личные сообщения. Другой хороший «невод» — моя Школа поэзии плюс ведомые мной семинары в рамках проектов «Подтекст» и Creative Writing School. Прислушиваюсь и к сарафанному радио. Но я, честно говоря, не знаю, что ведёт всех этих авторов в литературу в период, очевидно для неё не предназначенный социально.

Сам процесс, положим, — лёгкость и радость. Но всё, что ему сопутствует, — творческие кризисы, равнодушие или хейтинг литпроцесса, ощущение маргинальности среди сверстников, — всё это адок ещё тот. У меня нет ответа, зачем его переносить, руководствуясь хоть какой-то разумной прагматикой. Лучший ответ, он же самый непрагматичный, дал Баратынский: «Дарование — это поручение».

В то же время я не позиционирую себя как наставника, относясь к дарованию-поручению без поучения. Стараюсь подходить к собеседникам без ложного сюсюканья или высокомерного эйджизма. Мне и самому есть чему поучиться у тех, кто младше. Юность — по определению более живая, свободная от стереотипов, подверженная первобытному и чистому зрению, жгучему любопытству. Было бы непрактичным миновать всё это для себя самого, входя в «средний» возраст.

А давайте прямо в этом интервью расскажем о самых интересных дебютантах последнего времени, которые родились после 2010 года?

Что касается авторов «после 2010», то думаю, их время ещё не пришло, не могу выделить здесь каких-то имён. Хотя недавно на чтениях проекта «Подтекст» интересно выступил юный Михаил Марокин, работающий в минималистической манере. Он 2011, если не ошибаюсь, года рождения.

Из совсем молодых, но уверенных обещаний назвал бы Мишу Маркина (он родился в 2008-м), который уже располагает к серьёзному разговору. И Алмата Кайвалдиева (тот же возраст), о котором знаю чуть больше, так как читал его стихи начиная с самых ранних. Вижу, что этот автор, несмотря на молодость, уже успел пройти несколько этапов: от трогательных, талантливых и традиционных стихотворений в духе Георгия Иванова — до талантливых, но совсем иных работ в стиле немецких экспрессионистов. Сумел пройти период творческого молчания и разочарования в поэзии — и трудного возвращения к ней. Сомнения и пристальный анализ происходящего вокруг здесь дали свои эстетические результаты.

Всё интереснее работает Ярослав Минаев (2006-й), причём и в поэзии, и в критике. Заслуживает внимания то, что делают Арина Мистриди (2008-й), Богдан Адамов (2007-й), Леся Мосеева (2006-й) и 16-летняя Софья Туман. Стихи последней, как мне представляется, наиболее самобытны — в них есть след лирического повествовательного дневника (не миновавшего манеры её учителя Дмитрия Воденникова), трогательность подросткового прямого высказывания и «минус-приём» ухода от литературной условности. Я верю в этих людей, в их творческое самостояние и, что называется, «предназначенность». Каждый из них «обречён» на поэзию. И если оставит её — то ненадолго.

* Михаил Наумович Эпштейн — признан Минюстом РФ иностранным агентом.