А времени так мало. «Хранители» Алана Мура
В 2016 году — внезапно для многих — Нобелевскую премию по литературе вручили Бобу Дилану, всемирно известному автору–исполнителю, поэту–песеннику, сингеру, сонграйтеру и далее по списку. Реакция общественности была ожидаема: одни восхитились смелостью Шведской академии, другие, напротив, обвинили её в разрыве с традицией, дескать, если всё так и продолжится, то награждать станут уличных фотографов и мимов. Сам факт присуждения главной литературной премии не конвенциональному литератору — который, впрочем, написал по молодости экспериментальный роман «Тарантул» (Tarantula, 1971), — говорил о многом. Что, если литература и правда перестала быть лишь буквами на бумаге?
Обсуждая случай Дилана, критики, блогеры и другие неравнодушные стали думать, чем Стокгольм одарит человечество в будущем. Возникла справедливая догадка, что скоро литературой на высшем уровне признают киносценарий — хотя, заметим, такие нобелиаты как Гарольд Пинтер, Петер Хандке или Уильям Фолкнер много лет этим искусством успешно зарабатывали, — или что однажды признанным мэтром словесности может стать и какой–нибудь смелый игровой дизайнер навроде Кена Левина или Криса Авеллона. Но ещё ближе к истине были те, что увидели за словом «роман» прилагательное «графический» — и предположили, что когда–нибудь комиксы признают искусством не менее изящным, чем танец или живопись.
На роль первого и главного лауреата Нобеля от мира панельных кадров и диалоговых окон, конечно, с большим отрывом претендует Алан Мур (р. 1953), прозаик, сценарист, журналист и редкий выдумщик родом из Великобритании. Внешне чем–то напоминает Льва Толстого, если бы тот не отбыл по итогу на станцию Астапово, а, предположим, эмигрировал, вслед за Блаватской, в США, где сообразил бы эзотерический клуб по интересам. Равно как Толстого не интересовала нобелевская слава, так и нашего сегодняшнего чародея занимает не внешняя сторона вопроса, но, кто бы подумал, жизнь и её важнейшие производные.
Любовь, Смерть, Ужас, Смех и Забвение.
Главное детище Мура, перепахавшее всю западную культуру от мала до велика, — графический роман «Хранители» (Watchmen, так что «Часовые» название легитимное), вышедший двенадцатью сериями с сентября 1986 по октябрь 1987 года. Моды и спроса на тёмную супергероику ещё не было, жанр по–прежнему считался детским развлекаловом с плащами и латексом, а уж про кинотрилогию Нолана, «Пацанов» или «Неуязвимого» ещё и подумать никто толком не мог. Супер–пуперы понтовались в небе мускулами, спасали бабушек от дедушек и весело путешествовали вдоль отдалённых галактик. Всё это было скорее про магазин игрушек, родительское спасение от вечного надзора.
Но пришёл Мур — и всё изменилось.
События «Хранителей» разворачиваются почти в том же самом мире, что и наш, с некоторыми, правда, оговорками: 1985 год, разгар Холодной войны, в каждой доброй кофейне только и разговоров, что о Третьей Мировой, и на страже порядка давно зияет вакантное место. Благодаря — некогда –супергеройскому вмешательству США выиграли войну во Вьетнаме, никакого Уотергейтского скандала не произошло, а Ричард Никсон, переизбранный на пятый срок, спокойно продолжил руководить большой и трудной страной. Что же до героев, за счёт которых история Северной Америки и оказалась столь многообещающей, то эти ребята уже несколько лет вне закона: супергероев боятся, преследуют и, согласно декрету Кина, не желают видеть в приличном обществе.
Формально перед нами детективный триллер с нотками триллера политического. Роршах, заунывный философ с боевым раскрасом бурёнки, ведёт расследование о гибели одного из бывших напарников, Смехача, и обоснованно предполагает, что Некто Изобретательный хочет выкосить всех, собственно, умельцев не от мира сего. История ретроспективная, футуристическая, и забрасывает её то в огонь, то в снег, то в пепел. Нам демонстрируют прошлое супергероев (правда ли героев?), настоящее, к которому привели их поступки, и обрисовывают страшную тайну, что таится за одним, казалось бы, жестоким убийством.
Графический роман — и жанр отдельный, и литература, вне сомнений, отдельная. Текст и картинка представляют в нём единое, абсолютное целое: поэтому, разумеется, полноправными авторами «Хранителей» являются, кроме Алана Мура, и художник Дэйв Гиббонс, и колорист Джон Хиггинс. Одно дело представить титанического Доктора Манхэттена в голубом мерцании атома, под два, три или четыре метра ростом, и другое дело увидеть его экстравагантно нарисованным, великолепно рассказывающим. Всё сошлось в нерушимой гармонии. Жёлтый смайлик, залитый неестественно алой кровью, тени и полумрак, городской бурлеск и лиловые угодья Марса, — эти образы сходу врезаются в память.
Но Мур не был бы собой, если бы не рвался прочь из жанровых формул.
«Хранители», помимо самой трагедии, начинены всевозможными дополнениями, приложениями и — что неудивительно — даже внутри себя располагают отдельным графическим романом «Легенды Чёрной шхуны», аллегорически отображающим события основного сюжета. Работают на впечатление всяческие анкеты, справки по делу, вырезки из газет, интервью и фрагменты книг, посвящённые то Роршаху, то Филину, то Озимандии, то Доктору Манхэттену, то самой истории происхождения супергеройских команд. Прямо как в песне Боуи — «все кошмары явились сегодня и, кажется, задержатся тут».
«Может быть, наша природа виновата? Животная страсть бороться и сражаться делает нас теми, кто мы есть? Не важно. Мы делаем то, что должны делать. Пусть другие прячут лица в пухлых сиськах всепрощения и наслаждений, пусть поросята с визгом прячутся под свиньёй… Нет спасения. И будущее несётся под откос, как курьерский поезд».
Эта горькая максима — плод измышлений Роршаха, одного из центральных героев романа. Наиболее приближенный к типажу крутого детектива из нуара тридцатых–сороковых, он не обладает фантастическими способностями, но наделён умом, принципами и беспредельной ненавистью ко всему, что считает злом. Именно ему, рыжему беспредельщику, сыну Никого и Проститутки, достаётся едва ли не самая известная фраза, позже — в том числе благодаря фильму Зака Снайдера — ушедшая в народ. «Вы не понимаете. Это не я заперт тут с вами. Это вы здесь заперты со мной». Уолтер Джозеф Ковач, несчастный одиночка, рассказывает нам историю Конца Света.
Манерой своего письма Мур венчает практически все известные на тот момент жанры и стили: даже место для фэнтези отыскивается. В образе Адриана Вейдта, золотого человека, близкого к мифическому божеству, как бы синтезированы все принцы, все короли и одинокие странники. Простой мальчик примеряет на себя судьбу Величайшего — говоря при этом: я не уверен, что был генетически оправдан гениальностью, но уверовал в неё. И пошёл вслед за Александром Македонским — повторяя маршрут его мысли, чтобы вырвать человечество из того самого курьерского поезда, несущегося под откос, и передать его в Департамент Обыкновенных Чудес: ведь тогда все мы будем просты, бессмертны, улыбчивы и гениальны.
«Смысл не прилагается к жизни. Нет иной системы, кроме той, которую мы придумываем сами, когда слишком долго думаем об этом. Нет иного смысла, кроме придуманного. Этот неуправляемый мир вовсе не был создан сверхъестественными силами. Не Бог убивает детей. Не судьба рубит их на куски. Не рок скармливает собакам. Это мы. Только мы».
Как в своё время Джеймс Джойс подытоживал мировую литературу в «Улиссе» (Ulysses, 1914-1921), романе если не абсолютном, то, по крайней мере, очень на таковой похожем, так же и Алан Мур преображает опыт массовой культуры в конечное высказывание о возможностях жанра, о возможностях криминального чтива и стоящих за ним антропологических перспективах. До коренного перелома в комиксах всего ничего — чуть ли не сразу после «Хранителей» миру явятся и «Скрипучие футляры» (Violent Cases, 1987) Нила Геймана, и «Лечебница Аркхем» (Arkham Asylum: A Serious House on Serious Earth, 1989) Гранта Моррисона, и Арт Шпигельман закончит свой масштабный труд «Маус» (Maus, 1980-1991), за который отхватит аж Пулитцеровскую премию.
Комиксы перекочуют в ДНК потребителя.
«Хранители» написаны как мрачное кино в духе Нового Голливуда, повествуют о страшнейшем, небывалом, казалось бы, историческом вызове XX века, то есть занимаются откровенной философией, отчасти и софистикой, и, самое забавное, разыгрывают при этом трюк с супергероями и суперзлодеями задолго до «Джокера» (Joker, 2019) Тодда Филипса. Это вообще не про фантастику, но тут есть жанровая вотермарка, обещающая искреннее внимание детей, подростков и других королей окупаемости. «Хранители» сыграли в несколько аудиторий разом, и триумф этот было трудно повторить. Даже самому Муру, написавшему — только вдумайтесь! — и «V значит Вендетта» (V for Vendetta, 1982–1989), и «Убийственную шутку» (Batman: The Killing Joke, 1988), и «Лигу выдающихся джентльменов» (The League of Extraordinary Gentlemen, 1999), и множество других бессмертных историй.
«Стоял в свете пламени, изнемогал от жары. Кровавое пятно на груди — как карта нового континента. Чувствовал, что очистился. Чувствовал, как тёмная планета повернулась под ногами. Знал, о чём кричат кошки детскими голосами всю ночь напролёт. Смотрел на небо сквозь клубы дыма, тяжёлого от человеческого жира, и Бога там не было.
Холодная, удушающая тьма простирается бесконечно, и мы в ней одни.
Живём той жизнью, которая есть за неимением лучшей. Придумываем оправдания.
Рождаемся из небытия, рождаем детей, таких же несчастных, уходим в небытие.
Больше ничего».
Работая на многофункциональное восприятие сюжета, Мур предлагает читателю комиксов — и читателю взрослой, сугубо взрослой литературы — стереоскопическое развлечение: мы можем наблюдать любовные, человеческие взаимосвязи (меж контуром и запахом греха), можем игнорировать философские вопросы и следить за натянутой тетивой событий, можем критиковать и препарировать отдельные супергеройские портреты, вычленяя из них самые неожиданные — и точные в своей неожиданности — детали; а можем отбросить всё это и увидеть «Хранителей» как сплошное притчеобразное размышление о цикличности истории, о том, на что обречён каждый думающий прямоходящий.
На перевале десятых годов Мур перестал скрываться в диалоговых окнах и занялся романами без прилагательных — написал, в частности, огроменный корабль слов «Иерусалим» (Jerusalem), где замахнулся и на лавры Джойса, и на железный трон Пинчона, и на свой культовый метод. Даже в самых, казалось бы, аттракционных и прямолинейных комиксах по типу «Болотной Твари» (Swamp Thing) Мур был невероятно словоохотлив, изобретателен, всеяден и ненасытен, успевая между делом и колдовать, и хипповать, и ёрничать над коллегами по цеху.
В литературе, окружённой картинками, Алан Мур действовал подобно Льву Николаевичу — не признавал чужих авторитетов и водружал свои, чтобы поскорее их развенчать. Всегда ищущий, всегда глобальный, писатель масштаба Мура и растворился в масскульте, и спасся от долгой погони — чтобы повторить вслед за одним славянским философом: «Мир ловил меня, но не поймал».
Об этом и его главная книга «Хранители», бриллиант как словесного, так и визуального искусства: стоит ли гнаться за божьим промыслом — или бежать от него — если некоторые вещи всё равно не изменить?