Дважды москвич — Александр Пушкин

Часто приходится слышать такое речевое клише: «... — наше всё». Скажем, сессии у психолога — наше всё. Или высокобелковая диета — наше всё. Это «наше всё» с лёгкостью прилипает ко всему наиболее пошлому и мерзкому. А ведь изначально «Пушкин — наше всё» — фраза литературного критика Аполлона Григорьева, написанная им через двадцать лет после гибели поэта. Там дальше: «Пушкин — представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остаётся нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами».

И что-то я не слышал, чтобы кто-то говорил: «Семена чиа — представитель всего нашего душевного…» Гоголь вот писал, что Пушкин — это русский человек в развитии. Но никто теперь не говорит, что «Сессии у психолога — это русский человек в развитии». Нет. Прижилось в языке только «наше всё». И это «всё» не Пушкину принадлежит, не им придумано, но его непосредственным образом касается. Это вторичное эхо Пушкина, но какую силу это эхо имеет!

Всякий говорящий на русском языке знает, что «Мой дядя самых честных правил», но далеко не каждый помнит, что это не первая строка романа в стихах «Евгений Онегин». И даже не первая строка первой главы. Попробуйте поспорить с кем-нибудь — и выиграете, и повеселитесь.

Столько лет прошло, а Пушкин всё ещё доставляет нам удовольствие — можно читать его, можно о нём, можно обсуждать. У русского человека кругом Пушкин, у него — или в текстах, или в биографии — есть ответ на любой вопрос.

Пушкин родился в Москве дважды и гордился тем, что он москвич. Первый раз он родился в Москве в 1799 году и был крещён в Богоявленском соборе в Елохове. Второй раз рождение было скорее социальным — его сюда вернули из ссылки в 1826. Двое суток Пушкина везли из Михайловского в Кремль, где его принял государь Николай Павлович — в Чудовом дворце, который снесли через сто лет после описываемых событий.

«Пушкин и Дельвиг всегда гордились тем преимуществом, что родились в Москве», — писал Пётр Плетнёв Якову Гроту. Трудно сказать, какие преимущества давало то рождение, но уж возвращению из ссылки Пушкин точно был рад.

Приём у императора не сделал Пушкина полным лоялистом, но подвёл черту под его оппозиционным периодом. Пушкин не переменил своих убеждений, он просто повзрослел. Николай Павлович пообещал ему, что будет сам цензурировать его произведения, на том и разошлись. Цензурировал же тексты Александр Бенкендорф и, например, не пускал в печать «Бориса Годунова».

Можно сказать, что Пушкин страдал от властей, но и властям от него доставалось.

Предшественник Николая — Александр Павлович — получил стихи Пушкина из рук доносчиков, что, видимо, свидетельствует о значительной популярности молодого поэта. На кого попало не доносят. Царю принесли оду «Вольность», «К Чаадаеву» и «Сказки. Noël». Александр повелел Пушкина сослать. И на горизонте замаячила не то что Сибирь, а прямо Соловки, где помимо монастыря всегда была тюрьма. Чаадаев с Гнедичем как-то заступились за поэта, и того выслали не на Север, а на Юг, причём без внятной формулировки, поэтому Пушкин ездил по Крыму и Кавказу, жил в Одессе, Киеве, Кишинёве. О собственном начальнике графе Воронцове Пушкин тогда написал оскорбительное и крайне остроумное: «Полумилорд, полукупец, полумудрец, полуневежда, полуподлец, но есть надежда, что будет полным, наконец».

Но дальше Кишинёва — а именно в Михайловское — Пушкина ссылают не за эти строки, а за любовную связь с женой Воронцова.

И вот, кажется, в Михайловском Пушкин едва не ломается. Во-первых, там он понимает, что за ним следит собственный отец: «Мой отец имел слабость согласиться на выполнение обязанностей, которые… поставили его в ложное положение по отношению ко мне» — в письме Вяземскому.

А во-вторых, Пушкин именно там вынашивает план побега за границу.

Из письма А. А. Воейкова В. А. Жуковскому: «Плетнёв поручил мне сказать тебе, что он думает, что Пушкин хочет иметь пятнадцать тысяч, чтобы иметь способы бежать с ними в Америку или Грецию. Следственно, не надо их доставать ему».

То есть планы релоцироваться у Пушкина совершенно точно были, а вот что его спасло от этого губительного шага — отсутствие денег или причины более глубокие — неизвестно. Что было бы, если бы Пушкин бежал? Страшно представить, каким был бы Пушкин-эмигрант, но ещё страшнее — какой была бы Россия без Пушкина. Вот уж где настоящая трагедия.

Дальнейшие отношения Пушкина с властью были скорее драмой. За границу его не пускали, хотя он даже просился сопровождать посольство в Китай. Ко двору его приняли, дав чин камер-юнкера, который ему уже не подходил по возрасту, но посчитали, что до камергера он не дорос. После гибели Пушкина на дуэли власти внезапно сменили место прощания с поэтом, чтобы избежать толп и волнений. Избежать толп не удалось, поэта любили слишком многие, а точнее, наверное, все.

Зато царь выплатил долги Пушкина и назначил содержание его детям. Благородное начинание, которое там, в царской России, и осталось.

А нам остался язык, который создал Пушкин. И всё остальное тоже.