Я звал людей, а не мерзавцев. Каким был Диоген и как он влияет на зумеров

Что мы доподлинно знаем о биографии Диогена?

По-настоящему достоверных сведений о биографии Диогена у нас просто нет. Наш главный источник в этом вопросе — это «Жизни философов» другого Диогена, Лаэртского, автора II–III веков нашей эры. Этот текст отстоит от жизни Диогена Синопского более чем на полтысячелетия. Труд Диогена Лаэртского — это довольно хаотическая компиляция мест из более ранних источников, которые были в его распоряжении, но не дошли до нас.

В этой компиляции отличить правду от поздних выдумок в случае Диогена Синопского — особо сложная задача. Во-первых, в силу самой его личности. Главное в его образе — это необычное поведение и остроумные высказывания, а новые истории о том и другом особенно легко придумываются и присоединяются к общему канону. Во-вторых, упоминания Диогена в прижизненных для него источниках почти отсутствуют. Из упоминания в «Риторике» Аристотеля мы можем заключить, что, вероятно, где-то в 330-х годах до н. э. в Афинах имели хождение едкие высказывания человека, которого Аристотель называет просто «Пёс», или «Собака». Видимо, Диоген был достаточно знаменитым для афинских слушателей Аристотеля персонажем, чтобы последний мог назвать его просто по кличке, не уточняя имени.

По всей видимости, человек по имени Диоген, сын Гикесия, действительно существовал; он действительно происходил из города Синопа на южном побережье Чёрного моря; он, вероятно, был изгнан из этого города и значительную часть своей жизни провёл в Афинах, где был известен как «Пёс». Отличался экстравагантным поведением, главными чертами которого были сознательно культивируемое бесстыдство (с этим и связано его прозвище: собаки в представлении греков — бесстыдные животные) и специфическое едкое и часто довольно злобное остроумие, направленное на критику как конкретных лиц, так и в целом существующих порядков.

Правда ли, что сначала он был мошенником и фальшивомонетчиком, а после изгнания из родного Синопа решил «переоценивать» ценности общества?

Что касается истории с фальшивомонетничеством — как ни странно, это почти единственный факт биографии Диогена, для которого у нас есть нечто вроде археологического подтверждения. В прошлом веке антиковед Чарльз Сельтман отметил, что в IV веке до н. э. (т. е. примерно во времена жизни Диогена) мы находим необычно много монет Синопа (откуда Диоген происходил) с именем Гикесия (так звали отца Диогена), на которые нанесены глубокие надрезы. Есть мнение, что Гикесий, будучи ответственным за чеканку и денежный оборот синопских монет, пытался таким образом пометить и изъять из оборота фальшивые монеты, которыми наводняли Синоп соседние государства, за что был несправедливо заподозрен согражданами в денежных махинациях и изгнан из города вместе с помогавшим ему Диогеном.

Другие исследователи интерпретируют эти же надрезы как сделанные с целью проверки на чистоту драгоценного металла: если это верно, это означает, что в Синопе не доверяли отпечатанным под руководством Гикесия монетам, подозревая их в нечистоте (а Гикесия, таким образом, в воровстве выделенных для этих целей драгоценных металлов). Эта интерпретация подразумевает, что Диоген с отцом действительно были замешаны (или по крайней мере заподозрены) в махинациях с государственной валютой. Авторы, у которых Лаэрций заимствует разные варианты этой истории, считали, что Диоген действительно был изгнан за подделку монеты. Но они могли многое и приукрасить.

В какой момент после изгнания Диоген дошёл до своего легендарного лайфстайла в бочке и как умудрился прославиться и собрать вокруг себя школу последователей?

Ни о том, ни о другом мы не можем сказать ничего конкретного. Высказывались предположения о том, что Диоген поселился в бочке (точнее пифосе: огромном глиняном кувшине для зерна), когда его друг в Афинах не смог подыскать для него другого жилья ко времени прибытия Диогена из Синопа. Но в действительности едва ли мы можем сделать такой вывод. Даже если эта история правдива, то, во-первых, из неё не следует, что это случилось именно во время первого визита Диогена в Афины (биография у Лаэрция намекает на то, что Диоген немало путешествовал по Греции и, значит, уезжал из Афин и возвращался в них много раз).

А во-вторых, она указывает, что изначально Диоген просил своего корреспондента найти себе именно дом, а в бочке поселился спонтанно и, возможно, вообще скорее в качестве типично едкой реакции на нерасторопность друга — и прежде всего с целью уязвить последнего. Между прочим, даже если принимать все истории из компендия Лаэрция на веру, из них не следует, что Диоген жил в Афинах в бочке с этих пор всегда.

О школе Диогена говорить трудно, но какие-то последователи у него, видимо, действительно были. В этом мало удивительного. Каких-то последователей необычный, явно остроумный и претендующий на исключительное знание правильного образа жизни человек в Афинах всегда мог найти.

Зачем Диоген лаял на прохожих, занимался непристойностями на глазах у всех, просил милостыню у статуй и ходил по площади с фонарём, когда было светло? Кажется, эти попытки кому-то что-то доказать не вполне сочетаются с его позицией абсолютной независимости.

Наиболее благожелательная к Диогену интерпретация его показательного бесстыдства заключается в том, что это часть его «упражнения» в приобретении всё большей самодостаточности. Центральным вопросом античной этики был вопрос о благой жизни. Весьма распространено было представление о том, что что-то по-настоящему хорошее должно оставаться таковым всегда и вне зависимости от чего бы то ни было другого. И тогда хорошей жизнью будет только такая, которая не зависит в своём характере от внешних обстоятельств.

Если богатство, комфорт, уважение окружающих и тому подобные вещи не являются чем-то, что находится всецело в нашей власти, то мы должны отучить себя думать, что они являются элементами счастливой жизни. Но при этом мало просто отказаться от этих убеждений на словах. Мы должны именно на практике приучить себя не воспринимать отсутствие всего этого как зло. Отсюда и проистекает последовательное «упражнение» Диогена в радикальном опрощении. Систематически отказываться от самых базовых благ и приучать себя переносить любые лишения и страдания нужно не только для воспитания стойкости, но и чтобы научиться не воспринимать как зло что-то такое, что кажется нам злом.

Есть и менее благожелательная и намного более простая интерпретация поведения Диогена. Оно состоит попросту в том, что он наслаждался подобным панковским эпатажем и действительно был в этом непоследовательным. В этом его заподозрили не только вы, но уже античная традиция: компендий Лаэрция донёс до нас ряд историй о столкновениях Диогена с Платоном, в рамках которых последний как раз указывает первому на его непоследовательность и замечает, что, претендуя на самодостаточность и безразличие к мнению окружающих, Диоген на самом деле в своих выходках обнаруживает спесь и жадность до чужого внимания.

Почему общество прощало Диогену его оскорбления и считало их «лечебными»?

Не то чтобы общество всегда прощало. Лаэрций донёс до нас ряд историй, в которых Диоген был кем-то побит. Но в целом причина совершенно тривиальна: судя по всему, Диоген явно обладал своеобразной харизмой и остроумием и попросту был интересным, хотя и чрезвычайно эксцентричным персонажем общественной жизни. Будь то в Древней Греции или сегодня, люди часто относятся к фрикам и трикстерам с симпатией, если они достаточно интересны и остроумны — и уж чего-чего, а остроумия Диогену было не занимать.

Однажды он закричал: «Эй, люди!» Но когда сбежался народ, Диоген кинулся на него с палкой, приговаривая: «Я звал людей, а не мерзавцев». Кто такие «настоящие люди» с точки зрения киников, и удалось ли Диогену встретить хоть одного такого?

Настоящие люди, с точки зрения киников, — это достойные, или добродетельные люди. А добродетель заключается прежде всего в способности самодостаточно жить «в согласии с природой», отбросив общественные установления, развращающие нас и искажающие наши природные потребности. Один из анекдотов Лаэрция гласит, что на вопрос о том, где он видел настоящих людей, Диоген ответил: людей — нигде, а детей — в Спарте. Детей в античной Спарте воспитывали беспрецедентно сурово по меркам любого исторического общества. И это воспитание действительно могло бы в своей радикальности посоревноваться с тем образом жизни, который вёл сам Диоген.

На вопрос, откуда он, Диоген первым в истории ответил: «Я — гражданин мира». Почему для античного человека это звучало шокирующе? И отличается ли чем-нибудь космополитизм Диогена от того космополитизма, который мы знаем сегодня?

Едва ли это звучало шокирующе, скорее экстравагантно. Указание на свой катойконим было стандартным способом представиться в греческом мире: я такой-то, сын такого-то из такого-то города. Утверждение Диогена о том, что он гражданин мира, — это отказ причислять себя к какой-то конкретной общине, утверждение, что нет такого города, к которому он принадлежал бы. В современных терминах это можно сравнить с тем, как если бы кто-то при встрече с вами утверждал бы, что у него есть имя и отчество, но нет фамилии. В словах Диогена можно усмотреть, с одной стороны, ответ изгнанника, а с другой — ответ киника, указывающий на условность человеческих установлений вроде гражданства. Но в обоих случаях перед нами прежде всего скорее острое словцо, чем какой-то глубоко отрефлексированный тезис.

Чем киники отличаются от стоиков, если и те и другие за аскезу?

Между киниками и стоиками в самом деле есть существенное сходство, и сами стоики возводили свою генеалогию в конечном счёте к киническим философам. Но их сходство вовсе не в аскезе, если понимать этот термин в том смысле, в каком он обычно сегодня употребляется в русском языке. Их главное (хотя и не единственное) сходство — в обозначенном выше представлении о том, что по-настоящему хорошей или счастливой жизнью может быть только жизнь, которая остаётся хорошей вне зависимости от внешних обстоятельств.

Однако из этого представления киники и стоики делают разные выводы. Вывод стоиков — полное отождествление счастья с добродетелью: единственное, что делает жизнь хорошей (счастливой), — бытие хорошим человеком; всё прочее — в лучшем случае безразлично. Однако стоики среди безразличного выделяют не только совершенно безразличное, но и предпочтительное безразличное (богатство, здоровье, власть и т. п.): это вещи, которые не страшно потерять, но лучше иметь, чем не иметь.

Вывод киников радикальнее. Поскольку богатство, слава и т. п. реально переживаются нами как нечто хорошее, как элементы счастливой жизни, мало просто отказаться на словах или даже в мыслях от того, чтобы считать их таковыми. Надо приучить своё тело и душу не воспринимать их в качестве чего-то хорошего и желанного, выбить из себя эту склонность насильно. Отсюда их «упражнение» — радикальное умерщвление плоти и духа. Поэтому стоик может вести жизнь хоть римского сенатора (Сенека), хоть даже императора (Марк Аврелий), тогда как образ жизни киника может быть только плюс-минус диогеновским.

В какой-то момент идеи Диогена (как минимум, их отголоски) захватили массовую культуру — можно вспомнить и «Матрицу», и «Бойцовский клуб», и много чего еще. Почему разрушение потребительского комфорта ради обретения «настоящих себя» стало актуальным именно в 90-х?

Можно предположить, что это не в последнюю очередь связано с массовым распространением примерно в это время самого потребительского комфорта: трудно бунтовать против того, чего не имеешь.

Современные тренды на расхламление, экологичность и отказ от «успешного успеха» — это все от Диогена? Понял бы Диоген современных минималистов или обсмеял бы их?

Для Диогена это, конечно, было бы жалкой пародией на самодостаточность. Его позиция в этом вопросе радикальна и не допускает никаких промежутков: отказаться надо от всего и сразу, а не хотя бы от чего-то. Это, впрочем, не говорит о том, что в этом споре правда на его стороне: в основании его позиции лежит всё же очень сомнительное представление о непременной независимости счастья от чего-то внешнего и об этической значимости «природной» жизни.

Молодёжь всё чаще выбирает «простую жизнь», отказывается от карьеры ради свободного времени и скептически смотрит на бренды. Зумеры — это новые киники?

Нет, киническая позиция может быть только радикальной. Но кинизм — это хоть и самая яркая, но далеко не единственная и уж точно не самая сильная из позиций в античной или в мировой этике. Импульс к рефлексии над тем, какие цели должны перед нами стоять в жизни, и отказ жить по инерции и необдуманно — общее место почти любых этических учений, но античных — в особенности.

Если в указанных вами тенденциях иногда и можно распознать что-то, связывающее их с античными этическими школами, то разве что этот минимальный общий рефлексивный импульс: вопрошание о том, что нам нужно для счастья, и отказ некритически принимать расхожие ответы на этот вопрос. Это можно только приветствовать. Хотя, конечно, поиск ответов на вопросы о том, что делает нашу жизнь хорошей и как нам её наилучшим образом прожить, сегодня едва ли более распространён, чем в любую другую эпоху.