Данте к своей Беатриче запросто шастает в ад. Что нужно знать о главной литературной love story

Кем была реальная Беатриче, связывало ли её что-нибудь с литературой? Что нам вообще о ней доподлинно известно?

Практически ничего. Фактически один документ. В завещании флорентийского банкира Фолько ди Портинари (1287) упомянута его дочь Беатриче Портинари, жена банкира же Симоне де’ Барди. Это единственное бесспорное внешнее свидетельство её существования. Всё остальное — рассказы либо самого Данте, либо позднейших комментаторов.

Что их объединяло с Данте? Как молодые люди познакомились и смогли ли хоть раз в жизни обменяться парой фраз?

Если верить самому Данте, он виделся и заговаривал с ней дважды. В 9 лет, потом ещё 9 лет спустя. Первый раз — детский праздник, второй — встреча и раскланивание на улице. До настоящего разговора дошло вряд ли — нравы были таковы, что передвигаться женщина могла только под контролем группы дуэний и слуг. Потом, правда, Данте тоже видел её издалека, слышал о ней, потому что вращались они примерно в одних кругах. Они и жили по соседству, а Данте дружил, видимо, с братом Беатриче. Одни круги, но при этом не пересекавшиеся.

Данте создал величайшую поэму христианского Средневековья вокруг женщины, с которой, возможно, никогда и не беседовал по-настоящему. Это не история любви. Это история взгляда. Данте превращает мимолётное присутствие человека в метафизический принцип, в проводника между человеческим и божественным. В этом смысле реальная Биче Портинари исчезает уже в «Новой жизни», а в «Комедии» остаётся не женщина, а онтологическая сила.

Поэтому возможны все варианты. Что это прекрасная love story, не нашедшая разрешения даже в смерти, как у Ромео и Джульетты. Что Биче была вульгарной богатой девицей, которой дела не было до всего того, что нафантазировал Данте. Или что её вообще не было нигде, кроме как в воображении пылкого поэта. Надо же помнить, что мир тогда был устроен немного иначе, грань между ангельскими видениями, божественными откровениями и обыденной жизнью была гораздо тоньше, горняя вертикаль пересекала профанную горизонталь, образуя живой крест и перекрёсток. Если сейчас подобные видения чреваты резким ухудшением реноме или приводом к психиатру, то тогда это вызывало почёт. Посему Уильям Блейк видел такие дивные и грандиозные видения, что они будоражат до сих пор (от фильма «Мертвец» Джармуша до одноимённых его главной книге «Песни невинности и опыта» альбомов U2). Яков Бёме описывал небесные сферы и прописывал ангелологию так, как нынешние люди своих соседей по лестничной клетке или офисному кубикулу описать не смогут.

Да что там далеко ходить, ещё относительно недавно Даниил Андреев во Владимирском централе узрел небесные и адские миры, создал в своей «Розе Мира» целую вселенную с такой прописанной образностью, будто ему сериалы «Аватар», «Властелин колец» и «Игра престолов» свободно крутили. Голливудские продюсеры за подобную детализированную фантазию точно бы большие деньги ему в наши дни заплатили. Это я всё к тому, что у визионеров, особенно тех веков, голова работала иначе, внешние раздражители лишь очень условно потребны были.

Беатриче понимала, кто такой Данте? Знала о его литературных опытах и о том, что её образ так для него важен?

Данте, зная, как тяжело она переживала смерть подруги и отца, посвящал этим событиям сонеты. Читала ли она их, неизвестно. Большинство серьёзных дантологов считают этот вопрос принципиально неразрешимым. Известно зато, что, когда при виде её Данте впал в состояние настоящего экстаза и его пришлось даже увести, она смеялась вместе с другими. Отчасти имела право — Данте ещё почти ничего не написал, был лишь «широко известен в узких кругах», в ограниченном кругу поэтов Dolce stil novo, адептов «нового сладостного стиля».

Впрочем, экстраполируя, женщины, даже не разделяя оценки внешней упаковки чувства, всегда чувствуют её структуру. Всё это оставляет простор для фантазии. Вполне возможно, что Пелевин, как он вольно сопряг средневекового алхимика Жиля де Рэ и Эпштейна в своей последней книге «Возвращение Синей Бороды», сочинит что-нибудь в духе того, что Беатриче на самом деле была крайне продвинутым духовным учителем и диктовала дурачку-поэту вроде Ивана Бездомного нужные свидетельства. В любом случае, никакого развития у настоящих Данте и Беатриче быть и не могло — Беатриче рано умерла, видимо, от родов, как тогда часто случалось. В общем, «любовь — это солнце, которое видит закат. Любовь — это я, это твой неизвестный солдат», как суммировал Башлачёв подобного рода вещи.

В какой момент Данте начал писать о ней?

Очень рано. Самые ранние стихи, вошедшие позднее в «Новую жизнь», обычно датируют примерно 1283—1287 годами, то есть ещё при её жизни. Но здесь есть важный момент. О Беатриче-персонаже Данте начинает писать только после её смерти. Стихи существовали раньше. А вот «Новая жизнь» создаётся около 1292—1294 годов как ретроспективная реконструкция всей истории. Иными словами, Данте не вёл дневник любви. Он уже после смерти Беатриче собрал старые стихи и встроил их в единый рассказ.

Это очень важный момент, надо понимать, что историческая Беатриче знала (если вообще знала?) лишь молодого поэта Данте. Данте, которого мы знаем сегодня, начал создавать Беатриче как литературный миф уже после её смерти. Именно поэтому некоторые исследователи говорят почти провокационно: настоящая Беатриче умерла в 1290 году, а дантовская Беатриче родилась только после этого. Она — посмертное произведение искусства. Такая виртуальная скульптура, а точнее целая Бородинская панорама на могиле. Поэтам вообще лучше пишется о божественных возлюбленных в их отсутствие.

Есть же ещё и гипотеза, согласно которой «Новая жизнь» — не хроника любви, а покаянный текст?

Да. После смерти Беатриче Данте переживает период, который сам описывает весьма двусмысленно. В главах XXXV—XXXIX появляется так называемая donna gentile («сострадательная дама») — другая женщина, которая начинает утешать его после смерти Беатриче. Данте испытывает к ней влечение и даже всерьез увлекается ею. Затем внезапно осознаёт это как измену памяти Беатриче и публично кается.

Но ещё интереснее то, что происходит в «Чистилище». Когда Данте наконец встречает Беатриче в XXX канте «Чистилища», она вовсе не ведёт себя как возлюбленная. Она устраивает ему почти судебный допрос с пристрастием. Напоминает, что после её смерти он уклонился от истинного пути и обратился к ложным благам. Данте плачет, признаёт вину и проходит ритуал очищения. Это одна из самых жёстких сцен всей «Божественной комедии». До Руссо с его саморазоблачением многих его пороков только Августин каялся в том, что слишком любил мир, а вот Данте — в том, что недостаточно хранил память о своём видении. Вообще можно отказаться от формулы «Данте любил Беатриче». Для историка это недоказуемо. Зато вполне доказуемо другое: Данте считал себя виновным перед Беатриче. А это гораздо более интересный факт и более мощный творческий драйвер.

В «Новой жизни» Данте совершает революцию: он переходит от простого восхваления красоты к анализу своего внутреннего состояния. Это первый психологический роман?

Нет, мне кажется, так говорить рискованно. Для большинства дантологов «Новая жизнь» — не первый психологический роман, а первый великий опыт лирической автогерменевтики, то есть истолкования собственного внутреннего опыта.

Психологическая литература же существовала и раньше. Прежде всего Блаженный Августин со своей «Исповедью». Августин гораздо глубже анализирует память, желание, время и раздвоенность личности. А «Повесть о Гэндзи» вообще вся пронизана тончайшими оттенками эмоций.

Революция Данте может быть в другом. Трубадуры и поэты dolce stil novo обычно описывали воздействие дамы на влюблённого. Данте начинает исследовать сам механизм переживания. Он превращает любовь в предмет наблюдения, как алхимик, отслеживает процессы трансмутации. Герой «Новой жизни» постоянно анализирует собственные сны, страхи, видения, колебания, ошибки памяти и даже свои стихи. Интроспекция не слабее, чем в «Мадам Бовари». Данте создает не историю любви, а историю сознания, которое пытается понять, что с ним произошло.

Превращение романтического чувства в инструмент познания вселенной и Бога — это литературное «изобретение» Данте?

Нет, но именно Данте выкрутил настройки на максимум и придал ей классическую форму. Мы знаем по меньшей мере три традиции, существовавшие до Данте (и мы сейчас говорим только о западной традиции). Во-первых, платоническая. В «Пире» любовь к прекрасному телу рассматривается как первая ступень восхождения к Красоте, любовь при этом — инструмент познания, и ей следует выходить за пределы конкретного человека.

Во-вторых, христианская. У того же Августина любовь — это кинетическая энергия, определяющая вектор души. Что ты любишь, то ты и есть. Но речь здесь прежде всего о любви к Богу, не к земному человеку. И в-третьих, куртуазная традиция. Поэзия наделяет возлюбленную ангельскими чертами, присутствие её облагораживает душу и приближает человека к миру горнему.

Что делает Данте? Он не отбрасывает земную женщину на пути к Богу. Беатриче не первая ступень (ракеты), она — проводник навсегда, оптика познания, через неё Данте открывается устройство мироздания. Для христианства жест, конечно, немыслимый — делать конкретную историческую женщину посредником между человеком и Абсолютом (у Данте любовь к Беатриче — не просто путь к Богу, а к истине вообще, она открывает ему историю, политику, устройство человеческой души, становится светом познания). При этом она не исчезает по мере приближения к Богу, она остаётся. Лаура у Петрарки является объектом желания и памяти, а Беатриче становится субъектом познания. Конструкция и вправду редкая.

По сути, в «Комедии» Данте обожествляет Беатриче — она становится его спасителем. Почему с точки зрения христианства это не ересь? Как на это реагировала церковь?

Есть в христианстве традиция явлений и откровений Богоматери, божественного познания, открывающегося через неё. Но у Данте, как мы видим, далеко не так ортодоксально. На самом деле Данте постоянно подходит к границе ереси, но почти никогда её не пересекает. По сути, его Беатриче выполняет, аккумулирует функции Христа и церкви. Не слишком ли много власти отдано земной женщине? Но всякий раз, когда Данте приближается к опасной черте, он напоминает, что Беатриче действует не по собственной воле, а как орудие божественного замысла. Ход блестящий.

В «Комедии» именно Беатриче посылает Вергилия на помощь Данте, но сама Беатриче действует по настоянию Девы Марии через Святую Лючию. Очевидно, что Беатриче встроена в небесную иерархию, а не стоит над ней или вне её и церковных стен. Хотя и это рискованно, это всё же функционал святых, а не земных женщин. Женщина как учитель теологии, а она толкует богословские вопросы, исправляет ошибки Данте, и его проводник через Рай — это для XIII–XIV веков довольно необычно, просто оголтелый феминизм и радикальная трансгрессия.

Но современники, к удивлению, реагировали спокойно. Церковные власти никогда не обвиняли Данте в ереси из-за Беатриче. Напротив, уже в XIV веке крупнейшие комментаторы, такие как Джованни Боккаччо и Бенвенуто Рамбальди да Имола, объясняли Беатриче как образ божественной премудрости, богословия или благодати. То есть прочитывали её в рамках вполне себе традиции. Был ли вызов? Скорее, да. Современные исследователи считают, что новаторство Данте состояло именно в отказе полностью растворить и закамуфлировать Беатриче в аллегории, ввести её в текст по метафорической линии и квоте, этаким серым импортом, если не вообще контрабандой. Средневековый автор сказал бы: «Эта женщина символизирует мудрость». Данте говорит же: «Эта женщина и есть путь к мудрости».

В конце «Рая» Беатриче исчезает. Возможно, именно поэтому церковь могла принять «Комедию» как правоверное произведение. Данте при этом не обожествляет Беатриче. Он делает нечто более дерзкое: показывает, что конкретный человек может стать прозрачным для божественного света настолько, что любовь к нему превращается в путь познания Бога. Идея практически суфийская. Для средневекового христианства это было смело. Для ереси, возможно, недостаточно смело, или же Данте как настоящий литератор сумел «заретушировать акценты».

К какому моменту сюжет о спасающей и очистительной романтической любви закрепился в мировой литературе как архетипический?

Стоит отметить, что победил этот архетип далеко не сразу. Петрарка делает шаг назад, Лаура его не спасает, а остается источником бесконечного внутреннего конфликта. В ренессансные же времена любовная тема становится ещё более земной. Настоящая победа дантовой модели происходит гораздо позже, лишь в XIX веке. Гретхен становится участницей спасения Фауста, Соня спасает Раскольникова, не юридически, но экзистенциально, Изольда Вагнера ведёт к трансценденции, а у романтиков вообще возникает чуть ли не религиозная вера в спасительную силу любви.

Для античности это было бы странно, для средневековых богословов — довольно подозрительно, а для нас стало банальностью, жёстко эксплуатируемой даже советским кинематографом (помните, как миловидная Симонова спасла сантехника Афоню?). Для советской культуры мысль о том, что человека спасает не только Бог, коммунистическая идея или добродетель, но и встреча с другим человеком, стала такой же органичной, как и для европейской культуры. И сегодня эта мысль кажется естественной именно потому, что Данте сделал её литературно убедительной. История, как известно, программируется большей частью в литературных салонах и прочих кружках разной степени андеграундности.

Как этот архетипический сюжет трансформировался в модерне и продолжает трансформироваться в современной литературе?

У Данте Беатриче действительно спасает. Но начиная с XIX века европейская литература всё меньше верит в такое спасение. У Флобера, Пруста, Кафки любимая женщина не открывает истину, и мы наблюдаем существенный перелом: в модерне любовь даже может мешать увидеть мир таким, каков он есть. Путь индивидуализма выдвигает вперёд скорее одинокого мыслителя и воина, союзников у которого почти не оказывается.

Русской литературой этот архетип усвоился очень разнообразно — он проглядывает и в образе Сонечки Мармеладовой, и в Прекрасной Даме или Незнакомке Блока, и даже в песнях Высоцкого — скажем, в «Райских яблоках». Русские интерпретации главного дантовского сюжета чем-то принципиально отличаются от европейских?

У русской литературы почти всегда свой путь. Русская литература усваивает дантовский сюжет не через куртуазность (политкорректность своего времени), а через православную антропологию. Поэтому Соня Мармеладова гораздо ближе к Беатриче, чем Эмма Бовари или Альбертина Пруста. Соня спасает Раскольникова, потому что соглашается разделить его вину. Это почти кенозис. Вспомним ещё Вечную Женственность Владимира Соловьёва, роль феминного начала у Розанова и других философов Серебряного века, взросших на благодатной почве традиционного в православии почитания Богоматери и женских святых. Выходит, в нашей патриархальной стране с этим «женским вопросом» всё если не лучше, то уж точно гипертрофированнее, чем на цивильном Западе.

В «Райских яблоках» уже почти нет женщины, архетип Беатриче растворился, но функция проводника осталась. Это вообще характерно для русской культуры. В европейской культуре после Данте архетип постепенно психологизируется. В русской литературе он эсхатологизируется. Беатриче в Европе постепенно превращается в любовницу. А в России — в заступницу, в безличный образ спасительной трансценденции, в некую скорее божественную эманацию, чем реальную женщину.

Но, возможно, справедливее представляется скорее разделение по коннотациям самого образа вдохновительницы и поводырки. Женщина-проводник ведь может быть как светлой, так и тёмной, и тут галерея не менее впечатляющая — от Кали, Кибелы, Астарты и Лилит до дам с камелиями и прочими ядовитыми букетами и роковых любовей Лимонова и Акселя Роуза. Беатриче здесь, разумеется, во главе линии светлых водительниц.

Принципиально ли, чтобы Беатриче была именно «человеческим агентом»?

Историческая проблема Беатриче — не в том, что мы мало о ней знаем. Историки привыкли работать с лакунами. Проблема в том, что Данте как будто систематически стирает её биографию. Мы не знаем её мыслей. Мы почти не слышим её голоса. Мы не знаем, что она читала, любила, чувствовала. Мы не знаем и главного — любила ли она Данте. И это выглядит не недостатком источников, а частью замысла. Не типичная средневековая аллегория — ведь при всём минимуме информации Беатриче «как живая», в любом случае, мы сейчас о ней говорим — а приём сродни «сокрытию биографии» Кастанеды или «покрывала Изиды» Блаватской.

В «Новой жизни» Беатриче постепенно перестает быть человеком, развоплощаясь и собираясь заново, и становится событием сознания. А в «Комедии» — почти принципом познания. Она не похожа на реальную женщину и похожа на философскую категорию. Поэтому вопрос «Кто была Беатриче?» трансформируется в «Почему Данте не позволяет нам увидеть её?» И здесь сходятся сразу несколько линий исследования: Беатриче как фигура августиновской памяти / Беатриче как аналог Божественной Мудрости (Sapientia) / Беатриче как литературный эксперимент по превращению человека в знак / Беатриче как ответ на куртуазную традицию, где женщина была объектом желания, а не источником истины (феминистки, вы сильно запоздали!).

Если сместиться от классических биографий Данте в сторону работ Баролини, Джона Фреччеро, Роберта Холландера и Рэйчел Джакофф, то у них Беатриче перестаёт быть музой и становится философской проблемой. А это уже та территория, где Данте по-настоящему интересен в создании общего сюжета и актуален в плане того, как европейская культура превращает живого человека в литературный миф и идейный конструкт. И Беатриче, возможно, самый совершенный пример такого превращения.