Тереза Дурова: «Универсального зрителя не существует»

Команда «Театра Терезы Дуровой» выстроила систему сотрудничества с посольствами и культурными институтами многих стран — от Франции и Италии до Израиля и Польши. Как изменилась сама логика такого партнёрства за эти годы и насколько сегодняшняя география сотрудничества отличается от той, что была десять лет назад?

Мир изменился, было бы бессмысленно это отрицать. Но в этом есть и свои преимущества. Десять лет назад все двигались по классическому «западному маршруту»: Франция, Италия, Германия... Европа считалась главным зеркалом. Сегодня карта перевернулась. Мы обратили внимание на мощные культуры Китая, Индии, стран Персидского залива, Латинской Америки. Это не отказ от западной культуры, где за годы сотрудничества у нас появилось много творческих друзей, это расширение оптики.

Сегодня вы чаще инициируете проекты сами или ждёте предложений от зарубежных коллег?

Несмотря на непростую геополитическую ситуацию, культурный обмен продолжается. Например, когда два года назад я ставила спектакль «Моцарт и Сальери. Версия», в основе которого лежит не только классическая трагедия Пушкина, но и реконструкция миланского суда по делу о предполагаемом убийстве композитора, мы выходили на связь с итальянскими музыковедами, судьями, журналистами и чиновниками, принимавшими участие в том суде. Они очень охотно помогали и предоставляли ценные материалы, необходимые для создания достоверной атмосферы и реконструкции того судебного заседания. К нашим спектаклям проявляют интерес коллеги с Ближнего Востока, из стран Азии. Поэтому можно совершенно точно сказать, что сегодня эта дорога по-прежнему с двусторонним движением.

Насколько трудоёмким является перенос спектакля в иную языковую среду: это просто перевод текста или глубокая перестройка пластики и интонации, и стоит ли такая адаптация того, чтобы считать спектакль по-настоящему «своим» для зарубежного зрителя?

Если бы дело решалось суфлёром с текстом, мы бы наняли синхрониста и сэкономили месяцы работы. Но театр — это живой организм. Поэтому речь никак не может идти о «просто переводе»!

Адаптация спектакля для зрителя иной национальности — колоссальный труд, сравнимый с пересадкой сердца. Когда мы возили наши спектакли в Германию, мы полностью играли на немецком языке. Недавно у нас был опыт гастролей в Чечне и показов для мусульманских зрителей. Хотя мы говорим на одном языке, пересобрать постановки пришлось основательно. Для мусульманского зрителя недопустимы прикосновения мужчины и женщины в публичных местах, летящие юбки-солнце-клёш в «Летучем корабле» — под запретом, некоторые реплики и разговоры на повышенных тонах — совершенно недопустимы. Мы перекраивали пластику: округлые, широкие русские движения сужались. Актёры очень жёстко контролировали себя.

И когда зрители — будь то в Грозном, Дубае или Буэнос-Айресе — после спектакля говорят: «Это про нас, это наша боль и наша радость», — значит, адаптация удалась, и спектакль стал для них «своим». Но цена такого приёма — режиссёрские амбиции. Приходится отказываться от выверенных, очень нужных и понятных нашему зрителю мизансцен и становиться соавтором новой аудитории. Мы оставляем фабулу, но перекраиваем атмосферу. Это непросто, но без этого мы — не режиссёры, а экскурсоводы, показывающие объект, непонятный с утилитарной точки зрения. Театр жив, пока способен меняться и адаптироваться. И когда я вижу в глазах иностранца слёзы, я понимаю: мы сделали это. И эти эмоции стоят всех трудов и затрат.

В репертуаре театра представлены постановки, посвящённые культуре Китая, Мексики, Японии, Шотландии, Индии, а для работы над ними привлекаются консультанты. Можно ли сказать, что кросс-культурный обмен сегодня — это не только экспорт российского театра за рубеж, но и умение перестраиваться для разных аудиторий внутри самой России, и как эта внутренняя «культурная дипломатия» соотносится с вашим международным опытом?

Вы затронули животрепещущую тему. Мы привыкли, что «культурная дипломатия» — это когда мы везём свои спектакли в дальнее зарубежье. Однако обмен начинается не только за границей, но и в зрительном зале, где твой сосед по ряду думает иначе, чем ты.

Когда мы ставим «Японскую сказку. Меч самурая» или индийского «Маугли», мы не просто надеваем кимоно или сари. Мы перестраиваем мышление, учимся иной пластике, осваиваем новое мастерство, будь то бои на катанах или стрельба из лука. Всему этому нас учат консультанты — носители культуры того или иного народа, которые становятся нашими соавторами.

Мой международный опыт (а мы играли от Латинской Америки до Азии) научил меня главному: универсального зрителя не существует. Русский зритель в Ярославле и русский зритель в Казани — это две абсолютно разные аудитории. Поэтому внутренняя «культурная дипломатия» для меня не менее важна, чем внешняя.

За рубежом мы — послы культуры, раскрывающие секрет загадочной русской души. Но и внутри России мы зачастую становимся переводчиками. Мы переводим язык самурая или балканского плотника на язык русского рабочего, а ацтекскую мифологию — на язык современного подростка из мегаполиса. Это колоссальная ответственность — «не исказить, но присвоить себе».

И в моём театре прекрасно владеют этим искусством — перестраиваться для десятков разных аудиторий внутри страны. Поэтому для нас не составляет особого труда донести верные смыслы и до иностранных зрителей.

Таким образом, театр сегодня — не экспорт и не импорт, а увеличительное стекло, через которое Россия видит мир, а мир — многообразие и возможности России. Мы честны в своей игре, наш зритель получает билет в настоящее путешествие, не покидая своего кресла в зрительном зале. А это, поверьте, не менее важно, чем любые зарубежные гастроли.

Беседовала Анастасия Рыжкова