Маленькие люди, большие вопросы. Пять главных фильмов Георгия Данелии
«Я шагаю по Москве» (1963): главная одиссея оттепели
По вымытой проливным дождем улице идет босая девушка с туфлями в руках, а за ней медленно едет парень на велосипеде и держит над ней зонт. Из этой светлой акварельной зарисовки, придуманной Геннадием Шпаликовым на ходу, родилась главная киноэлегия оттепели — фильм без привычного сюжета, все действия которого уместились в рамках одного летнего дня. Сибирский монтажник и начинающий писатель Володя приезжает в столицу всего на несколько часов, чтобы показать свои рассказы известному автору. На эскалаторе в метро он случайно знакомится с жизнерадостным метростроевцем Колей, и эта встреча затягивает его в череду мелких городских приключений: они помогают общему другу экстренно жениться перед уходом в армию, покупают пластинки в магазине на Калининском, слушают байки язвительного полотера в исполнении Владимира Басова и пытаются признаться в любви одной и той же девушке. К полуночи все разойдутся, а Володя уедет на восток. Советские киночиновники искренне не понимали, про что эта картина. В сценарии Шпаликова отсутствовал производственный конфликт, не было классовой борьбы и морали — только дождь и хаотичные перемещения юных героев по улицам. Данелии в ответ на упреки пришлось сказать, что это такой особый жанр — «лирическая комедия». А главный герой этой «комедии» — сама Москва. Столица у Данелии лишена имперской строгости — это полупустой, закрученный в солнечных бликах город, пахнущий озоном и горячим асфальтом. Камера Юсова висит на уровне глаз прохожих, скользит по фасадам, улавливает случайные взгляды, и зритель чувствует себя в абсолютно утопическом пространстве — тут можно без страха оставить вещи незнакомцу на хранение, милиционеры заботливо помогут тебе найти дорогу, а любой случайный разговор обязательно обернется взаимной симпатией. Данелия зафиксировал короткий исторический зазор: ужасы войны уже отошли в прошлое, а глухой застой и разочарование еще не наступили. Персонажи Никиты Михалкова, Галины Польских и Евгения Стеблова живут с детским доверием к миру и не сомневаются в собственном завтрашнем дне. Они торопливо признаются в любви, часами гуляют под проливными дождями и поют на эскалаторах, не догадываясь, что этот солнечный добрый город может существовать только в кино. Счастливое неведение продлится совсем недолго — не дольше мимолетного московского лета: осенью 1964-го Брежнев сменит Хрущева, еще через год начнутся процессы над Синявским и Даниэлем, потом советские танки проедут по Праге, и оттепель схлопнется окончательно. А вместе с ней закончится и такое кино.
«Афоня» (1975): поколение обреченных
Наивный Володя ехал в Москву шестидесятых за мечтой. А вот сантехник Афанасий Борщов — ярчайшее олицетворение семидесятых — от своей мечты устал, потерял её где-то в бесконечных попойках и скучных вызовах по починке протекающих кранов.
Сюжет «Афони» строится вокруг бегства сантехника от самого себя. Борщов обманывает начальство, сбегает от жены, прячется от участкового и с легкостью разменивает свою жизнь на пустые разговоры за бутылкой с таким же неприкаянным другом Федулом. Постоянные попытки «откосить», найти легкий путь и «не париться» — вот его философия. Но вокруг Афони начинает смыкаться кольцо: его выгоняют с работы, жена уходит к другому, и даже единственная девушка, которая его по-настоящему полюбила, сбегает, не выдержав такой инфантильности.
В фильме 1975 года Данелия уже не любуется городом. Москва в этой истории — только фон для бытового распада: камера ловит разбитые подъезды, дворы с их вялотекущей жизнью и серые стены хрущевок. Одиночество в таком антураже кажется еще более густым. Поэтому здесь нет и случайных добрых встреч на эскалаторе: любой новый знакомый либо пытается втянуть Афоню в очередной нелепый план, либо пытается его спасти, но сталкивается с полным равнодушием.
А намек на настоящее спасение Афоне дает, как это ни странно, предельно жесткое столкновение с абсурдом. Устав от проблем, он отправляется в родную деревню, где обнаруживает, что и тут его никто не ждет — родители умерли, а дом продали. Некий внутренний сдвиг происходит в герое только в этой точке абсолютной безнадежности — поэтому финальный кадр, где Борщов откликается на незнакомый оклик «Афоня!», можно расценить как попытку начать что-то заново, ухватиться за неслучайную случайность. Но верится в это избавление, честно говоря, с трудом. Сегодня зритель уже знает, что в середине семидесятых история готовила для таких персонажей в ближайшие двадцать лет. Не мог не предчувствовать эти перемены и прозорливый Данелия. В итоге у режиссера получился болезненный портрет поколения, которое, повзрослев, столкнулось с реальностью, не оставляющей шансов на продолжение вечной юности — и, видимо, на продолжение достойной жизни в принципе. Впрочем, в какую эпоху таких персонажей было мало?
«Мимино» (1977): сверчок, знающий свой шесток
С человеком, решившим променять дом и уважение близких на престижную мечту о большом успехе, иногда случаются не менее плохие вещи. Герой Вахтанга Кикабидзе, вертолетчик Валико Мизандари по прозвищу Мимино, возит на своем безнадежно устаревшем Ми-2 коров, кинопередвижки и иногда жителей горных грузинских сел. У него есть всё для органичного существования, но случайная встреча в аэропорту со стюардессой пробуждает в нем амбиции. Валико бросает горы и отправляется в Москву пробиваться в «большую авиацию» — на международные линии. Москва в «Мимино» — огромный равнодушный муравейник, в котором провинциал моментально теряет все опоры.
Анекдотические ситуации здесь, как и всегда у Данелии, нужны не для улыбок зрителя. Самый сильный эпизод фильма рождается из банальной ошибки телефонистки: пытаясь из Западного Берлина позвонить в родной грузинский Телави, Валико попадает в израильский Тель-Авив. На том конце провода оказывается такой же эмигрант, тоскующий по родине. Их совместное пение грузинской песни через тысячи километров друг от друга превращает комедию о карьерных метаниях в драму об изгнании и цене, которую человек платит за оторванность от дома, — и таких сцен, проясняющих жанр, в фильме еще много.
Валико добивается своего, получает синий китель, но быстро понимает, что без ржавого вертолета, привязанного цепью к дереву, без родных гор, старого отца и племянника эта блестящая жизнь не имеет для него никакого смысла. В итоге «Мимино» оказывается фильмом о том, что настоящая «высота» определяется способностью вовремя понять, где находится твое настоящее место.
«Осенний марафон» (1979): забег без финиша и победителей
Ленинградский переводчик Андрей Бузыкин в исполнении Олега Басилашвили — человек безупречно воспитанный, талантливый, лишенный дурных намерений, но патологически мягкий. Он разрывается между уставшей женой Ниной и молодым костюмером Аллой, желающей устроить семейное счастье, не может отказать наглой коллеге, отбирающей у него работу, не может выставить из квартиры незваных гостей… А еще каждое утро он вынужден бегать трусцой с датским профессором Хансеном. В попытке быть хорошим абсолютно для всех Бузыкин лжет каждому, превращая тем самым существование близких людей в непрерывную муку.
Данелия в «Осеннем марафоне» меняет географию: вместо Москвы — осенний туманный Ленинград. Город дождей и разведенных мостов идеально подходит для истории о человеке, застрявшем в промежуточном состоянии. Камера фиксирует серое небо, бесконечные звонки дискового телефона, тесные квартиры и полупустые улицы, по которым мечется вечно куда-то опаздывающий Бузыкин.
Метафора марафона вообще в какой-то момент становится сквозной: герои непрерывно куда-то бегут, делают вид, что движутся вперед, хотя на самом деле петляют внутри одного и того же закрытого пространства — вполне, как сейчас модно говорить, лиминального. И не найти среди них виноватых, но каждому все равно невыносимо больно. А самым разрушительным чувством оказывается жалость — Бузыкин искренне жалеет обеих «своих» женщин, но именно поэтому и не может решиться ни на что.В финале он, положив трубку после очередного трусливого оправдания, снова надевает кеды и бежит в вечерний туман за Хансеном под тиканье часов. Марафон абсурда не прекращается — в таких забегах не бывает финиша.
«Кин-дза-дза!» (1986): человек в пустыне своих решений
Прораб Владимир Николаевич Машков выходит из дома за хлебом и спичками. На улице к нему и студенту-скрипачу Гедевану обращается странный босой человек с небольшим железным прибором. Одно случайное нажатие кнопки — и оба героя оказываются в пустыне на планете Плюк.
Воду здесь давно переработали в топливо, поэтому кругом только песок и металлолом. Единственная реальная валюта на Плюке — обычные спички, они же «КЦ». Если у тебя есть КЦ, ты можешь купить себе желтые штаны, и тогда перед тобой должны приседать и хлопать себя по щекам. А подчинённые пацаки, у которых спичек нет, обязаны надевать на нос колокольчики и приседать перед чатланами.
Всё общество Плюка держится на том, какого цвета у тебя штаны и сколько раз перед тобой должны сказать «Ку». И если в середине восьмидесятых над этим смеялись, то через пять лет стало не до смеха: цвет одежды и марка машины действительно стали единственными мерилами человека. Ржавые пепелацы, которые скрипят и разваливаются на ходу, вечная пыль, лохмотья вместо одежды — плачевное состояние планеты Плюк мало чем отличается от состояния России в девяностых.
В мире, который показывает Данелия, социальные связи полностью разрушены, а культура сведена к формальным ритуалам. Грязные, вечно врущие инопланетяне-жулики читают мысли, но используют этот дар только для того, чтобы получше схитрить. При первой возможности они обворуют дядю Вову, хоть через минуту сами будут искренне рыдать от обиды. На этой планете все на самом деле страдают от того, как они живут. Но «Кин-дза-дза!» — история не только о том, как легко общество отказывается от базовых ценностей ради внешних знаков отличия. Данелия все-таки оставил утешение: в финале дядя Вова, получив долгожданную возможность вернуться домой, отказывается улетать один и выручает инопланетных спутников. А значит, решения человека не зависят от среды и обстоятельств — и мы в любой момент можем вернуть себе достоинство и свободу. Подготовил Алексей Черников