Сергей Прокофьев: солнечный разряд посреди страданий
Недавно я ходила на кладбище в Комарово. И вдруг почувствовала себя так, будто пришла повидать старых друзей: Кнайфеля, Курёхина, Каравайчука. Я совсем не знала их лично, но их музыка вела меня за руку через сложные и эмоциональные эпизоды жизни. С Прокофьевым — то же самое. В каждом произведении я встречаю его лично - саркастичного и уязвимого. То я утыкаюсь ему в плечо, то он смотрит на меня и иронично подмигивает.
Но где именно сейчас его искать? Я выбрала для нашей встречи Седьмую сонату. Что происходит с человеком, который живёт внутри катастрофы, но продолжает писать музыку — тревожную, нежную, почти безумно стремительную? А какой Прокофьев в Седьмой сонате? Какого себя он там запечатлел?
Прокофьеву на тот момент было 48 лет. Уже признанный мэтр, он написал балет «Ромео и Джульетта», а Сергей Эйзенштейн снял «Александра Невского» с его музыкой. Его сочинения звучали в Карнеги-холле, Опере Гарнье, Большом зале консерватории — и на крупнейших сценах по всему миру.
Часть статьи не может быть отображена, пожалуйста, откройте полную версию статьи.
История Седьмой сонаты началась в 1939 году и совпала с тяжелейшими страницами истории страны. Она вошла в триаду так называемых военных сонат и была дописана композитором уже в эвакуации, в Тбилиси, в 1942 году.
Это важная партитура для истории музыки. И первые исполнители это понимали.
Представьте: вы держите в руках партитуру, которую ещё никто не слышал. Вы — первый человек, который ее исполняет, и понимаете, что эта музыка облетит весь мир, а её гармонии будут поддерживать миллионы людей — и современников, и тех, кто услышит её спустя десятилетия. Каждый великий исполнитель это чувствовал. И шел на подвиг ради исполнения.
Так пианист Святослав Рихтер, первый исполнитель Седьмой сонаты после самого композитора, вспоминал подготовку к премьере:
«В начале 1943 года я получил ноты Седьмой сонаты, страшно ею увлекся и выучил за четыре дня.
Готовился концерт советской музыки, и Прокофьеву хотелось, чтобы я выступил с его новой сонатой. Он только что вернулся в Москву и жил в гостинице “Националь”. Я пришел к нему проиграть сонату. Он был один. В номере стоял инструмент, но началось с того, что педаль оказалась испорченной, и Прокофьев сказал: “Ну что ж, давайте тогда чинить...” Мы полезли под рояль, что-то там исправляли и в один момент стукнулись лбами так сильно, что в глазах зажглись лампы. Сергей Сергеевич потом вспоминал: “А мы ведь тогда все-таки починили педаль!”»
Выучить сложнейшую сонату за четыре дня даже сейчас под силу далеко не каждому пианисту. Впрочем, гениальный Владимир Горовиц — первый исполнитель сонаты в США — тоже выучил её в рекордные сроки.
Премьера именно этой сонаты открыла череду Сталинских премий в карьере Прокофьева. Всего их было шесть. Сталинскую премию вручали с 1941 по 1954 год за выдающийся вклад в искусство и науку СССР. И прежде всего материальная поддержка позволяла художникам продолжать работать и творить. Хотя даже премии не спасли Прокофьева от гонений. Но это будет значительно позже.
Седьмая соната длится около 18 минут и состоит из трёх частей. Каждая из них, в свою очередь, тоже состоит из нескольких внутренних эпизодов. Так легче воспринимать авангардный музыкальный материал.
В первой части, Allegro inquieto — «быстро, беспокойно», — можно представить мысли, которые нас увлекают. Сначала возникает вопросительная мысль: настойчивая, резкая, даже грубая. Затем она приобретает всё новые оттенки. Из одной мысли — настойчивой и горячей — вырастает следующая, за ней ещё одна. Иногда они спорят друг с другом, иногда смешиваются.
А потом эта настойчивость постепенно теряется в вопросительности и больше не предъявляет никаких претензий. Она просто остается вопросом. Тем самым вопросом, который ты задаешь себе, идя по набережной после долгого тяжелого дня.
Первая часть — это рефлексия. Трансформация воспоминаний, которые становятся почти репликациями самих себя.
Попробуйте запутаться в своих мыслях вместе с Прокофьевым.
Вторая часть, Andante caloroso — «в темпе шага, тепло, сердечно», — это царство блаженного эскапизма, куда хочется упасть, уходя от реальности. То ли колыбельная, то ли нежная песня подруги.
Волны — вот что здесь убаюкивает и даёт спокойствие в зыбком мире надежд и мечтаний, которые, возможно, когда-нибудь станут реальностью. Но это вовсе не их прерогатива. Им суждено повиснуть в воздухе и только рисовать облака над спящим телом.
А потом начинается третья часть — Precipitato, «стремительно».
Мотор времени. Перпетуум мобиле.
Никогда не остановить ни ход времени, ни ход истории, ни саму жизнь.
Она прорастет цветком в асфальте. Взлетит воздушным драконом с детским смехом в небо.
Всегда.
И, кажется, в этом весь Сергей Сергеевич Прокофьев.
Он всё видит. Всё знает про страдания и ужас. Но реагирует на них солнечным разрядом.