Вопреки всему: как не потерять надежду в самые трудные моменты жизни

Скажите, уважаемые читатели, как давно вы сильно и чисто радовались? Радовались просто так: не за собственные успехи, не за успехи друзей, не за родных или близких — без всяких идеологических, познавательных, религиозных, из области искусства, культуры и прочих таких ноток? Вот так, чтобы просто радость — хорошо, и спасибо, что так.

Мне почему-то кажется (но, может быть, я ошибаюсь?), что всем нам, взрослым российским (да и не только) людям сейчас этого довольно сильно не хватает. Я сама в последнее время вот так вот, вышеописанным образом, радовалась, пожалуй что, только природе. И вдруг неожиданно случилось порадоваться прямо в поликлинике, на приёме, в рабочее время. Обрадовалась очень.

Потом спросила у семьи разрешения и теперь делюсь с вами историей.

***

Ваня родился на месяц раньше срока и не закричал. Но и не умер. Его сразу куда-то увезли или унесли, а роженице Вике, 24 лет от роду, сказали: «Ждите».

Она ждала. Думала всякое. Один раз сказали: «Идите прощаться». Она надела халат и тапочки, села, сложила руки на коленях и почему-то стала думать о том, как завтра (или уже сегодня?) скажет своей матери, суровой женщине, почти что в одиночку воспитавшей четырёх детей, что вот — она, Вика, не смогла, не справилась. Нет ребёнка. Было ей почему-то не горько, а стыдно. Но тогда за ней так и не пришли, а потом сказали: «Погоди, жив твой покудова, цепляется…»

Это «цепляется» она очень запомнила. Потом Вику выписали, а Ваню нет. Она опять ждала, только уже вместе с мужем, матерью, двумя сёстрами, братом и другими родственниками.

Отдали им Ваню спустя два месяца с диагнозом ДЦП. Он был как бледная тряпочка. Вика спросила: «А дальше что?» Ей сказали сначала красиво и наукообразно: «Реабилитационный потенциал ребёнка пока не до конца ясен». Потом добавили по-человечески: «Ходить и говорить он вряд ли будет, так что лучше вам не обольщаться». Из этого Вика запомнила только «ясен не до конца». И они с мужем и прочими родственниками согласно решили, что будут «обольщаться» до самой последней возможности.

Реабилитаций и всяких занятий было столько, что маленькому Ване даже поспать было некогда. Как только его оставляли в покое, он сразу вырубался. Принимали участие — возили, платили, консультировались, гуляли, массировали, качали на мячах и досках — все родственники по очереди. Ваня начал держать голову, потом переворачиваться с живота на спину, потом отталкиваться правой ножкой и ручкой. Тут уже все специалисты начали молодых родителей подбадривать: «Давайте, давайте, смотрите, получается, компенсаторные возможности мозга и всякое такое». Ко мне Вика тогда несколько раз приходила с вопросом: «Что он понимает? Что мне ему говорить? Показывать?» Я что-то советовала, но больше сочувствовала, конечно. Что-то такое лихорадочное во всём этом было. Как в агитационном автопробеге. Но что я понимаю в реабилитации младенцев с ДЦП? Ровным счётом ничего, если сказать честно.

В два года Ваня встал на ножки. Ещё через четыре месяца стал ходить за ручку. Ещё через год приставными шагами спускался и поднимался по лестнице. Мог уже и ходить самостоятельно (Вика божилась и показывала мне какое-то мутное видео), но боялся. Речи не было, были отдельные слова, звукоподражания, указательный жест, но не речь.

— Он всё понимает! И буквы знает! И цифры! — клялась Вика. Я не особо верила, но своё мнение держала при себе. Я уважала их усилия и упрямую веру, хотя и не очень понимала, как они видят себе конечную точку пробега.

— Испытайте его (не протестируйте — именно «испытайте», я запомнила), — умоляла меня Вика. Я согласилась и неожиданно обнаружила, что невербальный интеллект у Вани действительно хорошо соответствует возрасту.

— Нам нужна методика! — согласно говорили родители. Логопед в коррекционном саду с Ваней почти не работает.

Я модифицировала для них методику Глена Домана, они наклеили чемодан карточек, у Вани появилась речь. Простая, но удивительно (для его основного диагноза) внятная. «Там едет большая машина. Я хочу пить молоко. Мама надела красивое платье», — чего ещё и желать! Я их искренне поздравляла.

Вика стала учить Ваню читать и английскому языку: «Он, скорее всего, никогда не сможет работать руками, значит, надо развивать мозги». Я была, в общем-то, против, но если им так хочется… Ване, кажется, нравилось произносить английские слова, они у него получались прямо с оксфордским акцентом (у отца Вани свободный английский). Его родители задумались о втором ребёнке.

В пять с половиной лет Ваня в садике зачем-то полез на шведскую стенку. Упал, ударился, заплакал. Воспитательница сразу ощупала голову (цела), попыталась утешить ребёнка и поняла, что он не может стоять. Речь стала невнятной. К счастью, женщина быстро сориентировалась и вызвала одновременно родителей и скорую помощь.

Врач скорой прямо с колёс диагностировал инсульт, и машина уехала с мигалкой ещё до приезда родителей.

Две недели в реанимации. Успели вовремя, спасли, глотание, даже жевание есть, движения конечностей сохранились, но практически все навыки потеряны. Речи нет, на ноги не опирается, игрушку в руке не удерживает.

Ко мне пришёл отец — высокий, красивый, с лицом как у советских актёров, с ранней сединой на висках. Опустил кисти с колен:

— Они оба сломались. Ванька — физически, Вика — психически. Она говорит: «Так не должно было быть! Это нечестно! Тогда, раз так, — нет смысла ни в чём». Я сам в глубине души тоже так считаю, хотя и знаю, что бывает ещё и не так. И я не знаю, что мне делать.

Я тоже считала, что так нечестно. И тоже всё знала про то, как бывает. Я подумала и сказала:

— План на один день, с утра — сегодня мы сделаем то-то. Один день — одно дело. С Викой пока не обсуждайте, просто говорите ей, что делать, инструктируйте. Сделали — мы сегодня молодцы. Не сделали — обязательно сделаем это завтра.

— Я понял, — сказал он. — Я попробую. А то ведь она к Ваньке, кроме ухода, даже и не подходит. И не разговаривает почти ни с ним, ни с кем другим. А он же слышит и, наверное, понимает что-то.

— Конечно, понимает, — самонадеянно утвердила я. — Вы разговаривайте с ним сами. И с Викой тоже. Даже если она не отвечает. Просто говорите, если вам трудно, можно стихи вслух читать или новости пересказывать.

— Мне не трудно, — он вдруг улыбнулся. — Я в детстве футбольным комментатором хотел быть. А стал программистом.

Потом был ковид, поликлиника работала, я ни дня не сидела дома в изоляции, ковид меня тоже не брал, у меня в сумке всё время лежала справка с печатью от главврача, что мне всё можно. Некоторые приятели в изоляции мне завидовали, а я немного завидовала им. Запись у меня была полная каждый день — многие из соседних хрущёвок, как я понимаю, в то время приходили к психологу просто для развлечения — вот повод выйти из дома и ребёнка (подростка) прогулять.

Когда ко мне в кабинет вошла Вика, я её не узнала. Она раньше была молоденькая и почти пышка, а тут похудела килограмм на двадцать и постарела лет на 15.

— Знаете, — сказала она. — Я за эти годы в интернете много читала… «Я благодарен судьбе за моего вот такого ребёнка… Восхищаюсь этими родителями, и жаль, что я не такая… Я бы хотела здорового!»

— Вика, скорее всего, это у них защитная реакция.

— Но, знаете, я тоже благодарна, — упрямо продолжила Вика. — Я бы без этого всего, наверное, прожила бы жизнь, как теперь говорят, в пузыре, и думала, что все люди приблизительно одинаковые, ну вот такие, как я до всего была, и как наши с мужем знакомые. А сейчас благодаря Ваньке и его приключениям я увидела, считайте, что весь спектр. Бывают люди-ангелы, вот честное слово. Честные, умные, бескорыстные. Я видела таких. Как будто их сюда прямо из горних высей прислали. А на другом конце бывают совсем бессовестные, и даже непонятно, как такое вообще возможно. Вы знаете, сколько всяких шарлатанов на таких родителях, как мы, просто откровенно наживаются? Прямо вот — на горе? Врут в глаза и даже не краснеют…

— Конечно, знаю, — кивнула я. — Я же всё-таки давно тут сижу… А что Ваня сейчас?

— Пока в основном в коляске, но я знаю, что он мог бы встать, потому что ещё в прошлый раз навтыкалась и знаю, что тут к чему. А вот с речью и прочим психическим — совсем беда. Он молчит, и я не понимаю — почему. Вроде бы по медицинским показаниям и снимкам он должен говорить, а он отказывается. Четыре специалиста, каждый обещал: «У меня заговорит». Не заговорил. Ощущение, что Ваня всё может, но ничего уже не хочет. Сказать честно? Я тоже уже почти ничего не хочу. Мы с мужем решили в деревню уехать, там у его бабушки дом с большим участком, там всё легко привести в порядок. Муж сможет оттуда работать, а я… да какая, в сущности, теперь разница…

— Огромная разница, — говорю я. — Покажите мне Ваню.

Мальчик отворачивается и не смотрит в глаза. Выглядит, как и мать, плохо, измождённо. Инструкции выполняет через одну, опять же не встречаясь со мной взглядом. На что-то это похоже… На что?

Отправила Ваню в коридор, к отцу.

— Вы знаете, я тысячу раз могу ошибаться, но мне кажется, что ему стыдно.

— Стыдно?! Как это может быть?! За что?!!

— А вот как вам было стыдно перед матерью сразу после родов, когда вы думали, что Ваня вот-вот умрёт: я не справилась, не смогла, нет ребёнка… Он развивался, преодолевал, шёл вперёд, всё понимал, его хвалили, а потом что-то случилось, и он опять ничего не может, не справился. Возможно, он думает, что ему не надо было лезть на ту стенку и он сам виноват…

— Ого, — сказала Вика и надолго задумалась. Я думала, что она заплачет, но ошиблась. — А что же нам тогда сделать?

— Поезжайте в свою деревню, раз собрались, — сказала я. — Всё равно тут ковид, и неизвестно, когда это всё кончится. А там — не приставайте особо к нему, но и общения и дел не лишайте.

— Такая разумная середина? — на лету подхватила Вика. — Думаете, может, он оттает ещё?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Говорили же прежде, что земля лечит.

Как выяснилось, из всего нашего разговора Вика, как в фильме про Штирлица, запомнила только эту последнюю фразу: земля лечит.

***

Старый чемодан с карточками для развития речи они увезли с собой. Долгое время они были единственными игрушками Вани, от других он отказывался. Сидел, привалившись к подушкам, перебирал карточки и что-то неразборчиво бормотал себе под нос. Старенькая, полуслепая, полуглухая, но ещё вполне бодренькая моторно сельская бабушка говорила с внуком почти непрерывно — он ничего не отвечал, но родители ему сразу сказали: «Ты и не напрягайся особо, она тебя всё равно не услышит». Когда едва потеплело, бабушка сразу же вышла в свой обширный огород и строго велела выпустить туда и внучонка: «Он мне помогать будет». Там же бродили бабушкины куры, две собаки и четыре кошки. Иногда выпускали козу и двух козлят. Они все над Ваней нависали, нюхали, лизались, некоторые пытались его жевать. Ваня всего два дня лежал на клеёнке и одеяле, смотрел в небо и на живность, шевелил руками и ногами, а уже на третий — покатился по грязи и молодой травке, потом попытался сесть, цепляясь за кусты, сливы и яблони.

— О, помощник ползёт! — бабушка следила краем глаза, родителям велела не вмешиваться. — Сюда давай катись, я тебе покажу, чего на грядках выдёргивать, чего оставлять, из твоей позиции оно и удобно.

К концу месяца Ваня встал на карачки. К концу лета ходил, точнее, пробегал от одного дерева до другого, отталкиваясь и ловя ветки и стволы правой рукой (левая работала намного хуже). Колени, локти и даже лоб и скулы — всё разбиты, в йоде и зелёнке.

— Никогда у меня не было таких чистых грядочек! — довольно шамкала бабушка. — Всегда я полоть ленилась, мамка ещё, бывало, на меня ругалась…

Как Ваня заговорил, Вика помнит отчётливо. Залез уже ближе к осени на крыльцо и сказал: «Мама, бабушка, под крыльцом кошка Кыся родила. Я котят нашёл. Они полосатые. Надо их в дом взять. Там они замёрзнут».

Это была точь-в-точь та речь (выпестованная карточками и Гленом Доманом), которая была у Вани до инсульта. У Вики началась истерика. Бабушка, которая Ваню не услышала, испугалась и тоже начала причитать. Ваня на четвереньках бегал между ними и пытался успокаивать.

***

— Сколько же тебе теперь лет, Ваня? — спросила я.

— Будет тринадцать через две недели.

— Вы теперь опять в городе живёте?

— Мы приехали сюда на год, а там посмотрим.

— А бабушка?

— Бабушка умерла. У неё могила под деревом. Она так хотела. Я посадил там цветы. Одну собаку и двух кошек мы привезли. Других взяли соседи. Козу пришлось продать, это жалко.

— Ты учишься в школе? В каком классе?

— Я учусь в седьмом классе, онлайн.

— А чем-то ещё занимаешься?

— Да. Я играю на флейте и ещё я занимаюсь риторикой.

— Риторикой?!

— Да. У меня плохо работают одна рука и одна нога. Поэтому у меня будет работа — разговаривать с людьми. Я должен делать это хорошо. Я учусь этому усердно.

Вика слушает и светится. Я думаю: «Это гордость за сына», но потом понимаю — что-то ещё. Наблюдаю ещё чуть-чуть и понимаю, в чём дело.

— Мальчик или девочка?

— Девочка.

— У меня будет сестрёнка. Я хочу, чтобы её назвали Машей. Иван и Марья — это традиция.

***

Чистая ведь радость — правда? Пожелаем им всем успехов и счастья изо всех сил, кто как может, пожалуйста.