Упало сердце. «Дракула» Брэма Стокера

Ни одна вампирская сага — простите, Энн Райс, извините, Стефани Майер, — не может похвастаться влиянием, образами и узнаваемостью «Дракулы» (Dracula, 1897), странного эпистолярного романа за авторством Брэма Стокера. Ирландец написал об англичанине, приехавшем через германские земли в Румынию, чтобы заключить сделку о продаже дома. Что такого? Да ничего, если вы любите тексты о сделках, путешествиях и домах. Правда, у Стокера речь о другом: во тьме Карпатских гор стоит замок, в замке живёт граф Дракула, и графу скучно. Суету навести охота. Подозревает ли об этом Джонатан Харкер, улавливающий в облике конфидента «что-то жестокое»? Безусловно. Хвалит знание английского, ужинает и уходит спать, одолеваемый «сомнениями».

События памятные. Вскоре опасения Харкера подтвердятся: Дракула не стерпит вида чужой крови — «и он вдруг схватил меня за горло» — раскроет (да и не то чтобы тщательно скрывал) вампирский умысел и ринется в Англию, чтобы подчинить своей воле всех, кого можно, и даже тех, кого нельзя. Суета врата открыла. Харкер чудом прибывает следом, в самой Англии оказии, болезни и подозрения, буйнопомешанный Ренфилд подражает трансильванскому хозяину и кушает воробьёв, а для разрешения конфликта леди и джентльмены запрашивают голландца Абрахама ван Хельсинга, специалиста по редким заболеваниям, которому и предстоит спасти Англию, Голландию, Ирландию, Атлантиду, Град Китеж и вообще весь цивилизованный мир.

Роман Стокера посвящён внедрению тайны в реальность промышленной революции, где мистицизм, религиозная экстатика и ясновидение давно уступили будничному окучиванию бабла. Граф Дракула воспитан, образован — английский, к примеру, выучил по книгам, отчего речь его до невозможного правильная, выспренная, — да и традиции ему важны: только познакомившись с Харкером, граф сообщает, что хотел бы в Англии «жить уединённо», ибо его «сердце, измученное годами скорби по умершим, не склонно к веселью». Носферату знает, что такое Запад, и забалтывает наивного визитёра имитированными, на лондонский чайный манер, пустотами. Не забывая, однако, сказать, что «наш уклад жизни отличается от вашего, многое здесь покажется вам странным».

«Это было только началом нашего долгого разговора. Моему хозяину явно хотелось поговорить, вполне вероятно, лишь ради разговорной практики, а я воспользовался возможностью расспросить его о том, что я наблюдал своими глазами. В нескольких случаях он уходил от ответа, делал вид, что не понимает, но в основном отвечал очень искренно. Постепенно я настолько осмелел, что спросил его о странных событиях прошлой ночи, например зачем возница ходил туда, где замечал голубые огни. Граф объяснил мне, что существует поверье: в ночь беспредельной власти духов зла, которая бывает только раз в году — именно вчера и была такая ночь, — там, где спрятаны клады, появляются голубые огоньки».

Ориентализм и географический декаданс конца века как он есть. Харкер покидает извечную экосистему приличий, обещаний и терпких регламентов, чтобы соприкоснуться — на мгновение-другое, а потом, разумеется, надолго, — с абсолютно другим ходом жизни, непривычным целеполаганием. Граф Дракула — случайное зло, которого, вероятно, можно было избежать, просто-напросто отказавшись ехать через всю Европу непонятно куда, но он, владыка-аристократ, зло древнее, искусное, прекрасно знающее себе цену. При этом — голливудскую стрижку, наряды и гладковыбритость ему подарил уже американец Тод Броунинг. Стокер видит чужака чужаком — тем жутче английский, звучащий из уст, казалось бы, невозможного англофона: «на пороге стоял высокий бледный старик с длинными седыми усами».

Роберт Эггерс, получается, в своём фильме оказался точнее и убедительней.

«И вот сижу за дубовым столиком — возможно, в былые времена к нему присаживалась прекрасная дама, чтобы, обдумывая каждое слово и краснея, написать любовное письмо с орфографическими ошибками, а теперь я стенографирую в своём дневнике всё, что произошло со мной с тех пор, как мне довелось его последний раз открывать. На дворе девятнадцатый век — век науки и прогресса. И всё же, если мои чувства не обманывают меня, прошедшие века имели и имеют власть над нами, которую не может уничтожить никакой “прогресс“».

По прошествии лет понимаешь, что роман Стокера едва ли шедевр словесного искусства и уж точно не лучшая книга о вампирах — были, в конце концов, и «Упырь» Алексея Толстого (1841), и «Впусти меня» Юна Айвиде Линдквиста (Låt den rätte komma in, 2004), и «Жребий Салема» Стивена Кинга (Salem’s Lot, 1975), — но все эти тексты автономны, самоценны, интересны как книги и только книги и вряд ли могут быть восприняты в ключе больших влияний. Стокеру же повезло написать нужный роман в нужное время в нужном месте — сыграть той литературной модой, что расползается притчей во языцех. Интриговал контекст далёкой, незаёмной, таинственной Румынии — тогда о ней ещё толком не читали и не слышали, Стокер, возможно, принёс чужой стране незыблемый культурный символ, — интриговал образ чужака-аристократа и его колдовских махинаций при родных пейзажах, в отрыве от родных пейзажей.

А ещё читателям нравятся ультимативные формулы, по которым распознаётся враг, друг и недруг. Стокер как бы подобрал за другими то, что было намечено, и представил образованным-скучающим кодекс понимания вампиризма — осиновый кол, отрубленная голова, клыки, бледные сёстры и подспудный эротизм. Всё это хорошо переносилось в другую литературу, в уже понемногу возникающий кинематограф — обозначениям Стокера попросту верилось, и ничего фундаментальней, пожалуй, насчёт вампиров уже нельзя было придумать. Конец века, друзья, не забывайте! Декаденты пьют туманы, балуются столоверчением, всюду фунты и фантомы, нужно добывать новое, перспективное. Вампиризм привлекательней ликантропии, ибо не воняет мокрой шерстью, а ещё это досужий миф об аристократии, о бледных людях с длинными пальцами, что так и просятся на клавиши рояля!

Запад и Восток, духовные (а вместе с ними и социальные) противоречия, тоска по традиции и симпатия к прогрессу — в романе Стокера причудливо сходились все актуальные на тот момент человеческие пристрастия, и в образ Дракулы верилось постольку, поскольку сама действительность настырно повторяла за искусством. Ещё вчера кокетливый парижский фантаст мог выдумать путешествие из пушки на Луну, а вот, поглядите, уже и аэропланы конструировать начинают, и «Прибытие поезда» (L’Arrivée d’un train en gare de la Ciotat, 1896) на кинокамеру фиксируют, и Жорж Мельес переходит от ручной акробатики к пируэтам более чем впечатляющего экранного монтажа (один из ранних его фильмов, «Заколдованная гостиница» — L’Auberge ensorcelée — вышел в том же, что и роман Стокера, 1897 году). Почему бы не поверить и в обманувшего смерть румынского господаря, что питается страхом, кровью и вожделением?

«Да и нашему врагу при его жизни были присущи великие достоинства. В те тяжёлые, неспокойные времена он славился железной выдержкой, хитрым, изворотливым умом, необычайной храбростью. Некоторые возможности человека оказались в нём развиты до предела: параллельно совершенствовался его ум. Эти качества были заложены в нём от природы как добрые начала. Он, конечно, не пренебрёг и помощью дьявола. И таким он предстал перед нами. Он заразил вас — о, простите меня, дорогая, я вынужден говорить об этом, но только ради вашего блага. Он столь коварно отравил вашу кровь, что если даже это никогда больше не повторится, то как бы хорошо и достойно вы ни прожили свою жизнь, а после смерти, являющейся по воле Бога общечеловеческим уделом, станете ему подобной».

Нельзя сказать, что Дракула, придуманный Стокером, — равно как и Влад III Цепеш, прототип архетипического вампира, — злодей по сути своей и генезису. Родился в смутную пору, выдержал натиск, созрел, заматерел, поверг других в шок и остался доволен увиденным. Обыкновенный «строитель жизни» позднего Средневековья, борец поневоле. Тот, кто крепко стоит на ногах. Но вот это умение подчинять себе действительность — действовать вопреки и обрушивать собственную норму, не всегда и всем приятную, — становится неуместным и диким к моменту зарождения La Belle Époque, той самой Европы, что успокоилась и выдохнула свободно, не подозревая о зреющих в её подвздошье мировых войнах. Дракула — апологет старого, исконного — «сдохни или умри» — взгляда на жизнь, в то время как эзотерическая современность Стокера совсем не располагает к серьёзным ритуалам. Так, побрякушки азарта осенним вечером. Но эта несоразмерность и определяет трагедию — трагедию забывчивости: если человек слишком долго живёт хорошо, то появляется трансильванский бессмертный колдун и доходчиво объясняет, что привыкать к роскоши не стоит.

Наметив очертания уютного и в то же время одухотворённого вампиризма, Стокер подарил нам один из самых удобных, зримых культурных архетипов, что вообще возможны — Дракула воплощает собой тайну и близость тайны, отчуждение неизвестности и ценность привычных мифологий. Это пограничная фигура, которую признала литература — и автоматически перебросила в XX век, туда, где киноплёнка, радиоволна и джойстик от игровой приставки. Дракулу придумали дважды, трижды, четырежды, в сотый и тысячный раз, чтобы мы, не скучая, не забывали о трагическом присутствии — совсем рядом, хоть в книжке, хоть в интрижке, — проблемы, каверзы, опасности. Норма мироздания шатка и меняется ежесекундно; а ежели что-то и прерывает её, ставит на паузу, то впору задуматься: что же на самом деле промелькнуло в тени?

История экранизаций «Дракулы» увлекательней и последующей творческой биографии Стокера, и начинки самой книги — хотя бы ввиду неожиданных трансформаций исходного сюжета. Фридрих Вильгельм Мурнау снял «Носферату. Симфонию ужаса» (Nosferatu, eine Symphonie des Grauens, 1922) с гипнотическим Максом Шреком в главной роли, и это был триумф: уже тут Дракула лишён как имени, так и привычных деталей внешности. Но как страшно — вглядываться в эту зернистую, злую картинку, и как странно осознавать, что ребята обошли авторские права, изменив почти всё — и место действия, и мотивы героев, и, помимо прочего, добавив в фильм корабельную чуму, которую якобы приносит с собой Носферату. Вдова писателя подала на создателей в суд, почти все копии ленты уничтожили, но некоторые, по закону страшной сказки, разбрелись куда глаза глядят.

И это было лишь началом долгого и упоительного пути!

«Мы основываемся лишь на традиции и поверьях, вернее, суевериях. На первый взгляд этого маловато, когда речь идёт о жизни и смерти… или даже большем, чем жизнь и смерть. Тем не менее не стоит отчаиваться: во-первых, у нас нет иных источников, во-вторых, традиций и поверий вполне достаточно, чтобы найти оружие против нашего врага. Не на них ли основываются представления людей о вампирах? Впрочем, для нас — увы! — уже не только на них. Год назад кто бы из нас, людей XIX века — века науки, скептицизма, материализма, — поверил в существование вампиров? Мы даже старались не замечать то, что видели собственными глазами. Но придётся признать, что наши представления о вампирах и способы избавления от них ныне те же, что и прежде».

Дракул великое множество, и само это имя сообщает нам всё что угодно — от портрета Вайноны Райдер и алого доспеха Гэри Олдмена до парфюмерных изысков Люка Бессона и безумств Клауса Кински. Великий миф на то и миф, чтобы каждый раз возвращаться к нам в новом обличье. Брэм Стокер был средней руки писатель, которому повезло — или позволили? — сказать нечто важное, бездонное, дабы в англоязычную литературу, а через неё и во весь остальной мир, проникло одно удивительное слово. Едет англичанин вдаль, хочет увидать вампира. Мало ли нам этого? Нет, конечно. Но «Дракула» лишний раз доказывает: хорошую задумку не испортить.

Просто некоторым сюжетам суждено быть прочитанными.