Лучшее за неделю
19 ноября 2026 г. в 10:48

Ренессанс Городской думы в Петербурге и выставка об ускользающей красоте. Интервью с куратором Дарьей Евсеевой

В 1880 году Достоевский читал здесь «Верующих баб» из «Братьев Карамазовых». В январе 1915-го на благотворительном вечере «Писатели — воинам» выступали Ахматова, Блок, Мандельштам, Северянин, Сологуб и Тэффи. Ахматова читала военные стихи Гумилёва, находившегося на фронте, Мандельштам — «Айя-Софию» и «Реймс и Кёльн». В 1923-м здесь открылся Экспериментальный театр Всеволода Всеволодского-Гернгросса. Нынешние художники создали работы в диалоге с историей здания, его архитектурой и сохранившимися деталями: неоренессансным оформлением XIX века, дверными порталами, лепниной, пропорциями залов. Отсюда Ренессанс в названии, а дальнейший маршрут проходит через Данте, Чайковского, Малевича и недавнюю историю самой Думской улицы.

Дарья Евсеева
Дарья Евсеева

«Мона Лиза. Пауки в банке» отсылает к Ренессансу, но построена как постмодернистский коллаж. Что объединяет её части и какую задачу ставил художник?

Автор арт-проекта Денис Мезенцев так описал свою задачу: «Сделать перформанс, инсталляцию, действительно связанную с живописью и искусством…».

Для меня это попытка художника показать пропасть между подлинным искусством и наносным, пустым, что на протяжении многих лет выдаётся за него. Ни искусство, ни художник в широком смысле этого слова не обязаны быть удобными для восприятия. В принципе любой из нас может вслед за Гамлетом спросить: «Что ж вы думаете, со мной легче, чем с флейтой?» Но художник, с моей точки зрения, не может позволить себе извращать мораль и духовность, сбивая внутренние нравственно-этические и эстетические прицелы у зрителя, искажать понятия «добро» и «зло», уродовать категорию «красота». Художник должен быть честен. С собой, с миром. Так как он в наибольшей степени из всех людей уподоблен творцу, создавая целые миры каждым своим произведением. И по этой причине он, как писал в своём «Назидании» Бродский, должен быть «недосягаем для жандарма или рубля».

Денис Мезенцев через это коллективное переосмысление «Джоконды» показывает: каким бы ни был стиль художника, это лишь язык, на котором можно говорить о высоком или сыпать скабрезностями.

Ещё Ньютон сказал: «Если я видел дальше других, то лишь потому, что стоял на плечах гигантов». Всё, что делает человек, зиждется на том, что было до него. И неважно, сохраняет он это, адаптирует под себя или сносит до основания. «Мона Лиза» — пример того, как произведение становится отправной точкой для новых работ. Кража картины в 1911 году и её возвращение в Лувр в 1913-м усилили её известность. Уже в 1914-м Малевич создал полотно «Частичное затмение», в которое вписал репродукцию «Моны Лизы». За прошедшие сто с лишним лет сотни художников создавали свои версии шедевра Леонардо. Картина стала одним из самых узнаваемых образов культуры XX–XXI веков и материалом для постмодернистских переосмыслений.

Если говорить о проекте Дениса Мезенцева и акварели «Мера мухи» Екатерины Федоткиной, где проходит грань между произведением искусства и художественным высказыванием?

Во многом эту грань проводит время, но нельзя игнорировать и индивидуальный аспект восприятия. Каждый из нас пропускает любое произведение через призму собственного опыта и знаний. Широкий кругозор позволяет видеть больше, понимать глубже. Как общение двух людей: чем лучше знаешь собеседника, тем легче и быстрее понимаешь его мысли и чувства, малейшие проявления эмоций сразу считываются, проще найти нужные слова.

Но подлинное искусство способно тронуть и человека, далёкого от глубокого знания истории искусств.

Наглядное подтверждение — хрестоматийный короткометражный документальный фильм 1966 года «Взгляните на лицо» Павла Когана и Сергея Соловьёва. Скрытая камера снимала посетителей Эрмитажа, смотрящих на «Мадонну Литту» Леонардо да Винчи. На лицах посетителей музея — совершенно разных по возрасту, национальности, социальному статусу — прекрасно видна реакция: эмоции или безразличие.

«Мера мухи» помещена в шкаф вместе с репликой домашней обуви Петра Чайковского. Работа отсылает к «Шкафу Ильи (Портрету Кабакова)» Игоря Макаревича, представленному в Русском музее. Это приглашение задуматься о том, насколько мы способны оценить подлинность таланта и отличить шедевр от «нового наряда короля» — самостоятельно и опираясь на общественное мнение. Вот, например, Патетическая симфония Чайковского, премьерой которой композитор дирижировал в Петербурге за девять дней до своей смерти, при первом исполнении не нашла должного отклика. Сам Пётр Ильич писал, что гордится ей больше других своих сочинений, хоть публике «она не то чтобы не понравилась, но произвела некоторое недоумение». А уже спустя несколько дней после кончины Чайковского повторное исполнение этой симфонии стало триумфом. И, наоборот, есть примеры обласканных своим временем творцов, которые постепенно уступили пьедесталы тем, кто творил в их тени.

Представленные работы молодых художниц и выставку в целом я рассматриваю как художественное высказывание, отражающее ассоциации художников и кураторов в связи с историей и архитектурой здания. Выдержат ли эти работы проверку временем — покажет будущее. А вот соавторы арт-проекта «Мона Лиза. Пауки в банке» уже оставили свой след в истории искусства.

В выставке много библейских и литературных отсылок. Как с ними связана инсталляция Екатерины Крыловой «Сад»? Можно ли увидеть в ней тему призвания?

Конечно, такое прочтение возможно. Каждый видит что-то своё в меру кругозора и желания погрузиться в то, что он видит. Я изначально позиционировала экспозицию как выставку-размышление. Каждый из художников, представленных в залах Городской думы, индивидуален. Каждая работа имеет право на отдельную жизнь. Но все вместе они составляют целое, которое становится больше, чем просто сумма работ.

Помимо желания показать это много лет закрытое пространство, одним из ключевых посылов выставки было приглашение к размышлению о цикличности всего, о сохранении культурного наследия в широком плане — не только зданий, но и картин, книг, идей, памяти о событиях и личностях. Хотелось показать, как мы обкрадываем сами себя, не интересуясь тем, что было до нас, словно подростки, которые считают, что родители и уж тем более бабушки с дедушками ничего не понимают в современной жизни. Куда им? Ведь мир так далеко шагнул вперёд! Никуда он не шагнул, ни на миллиметр не сдвинулся ни мир, ни человек. Наша природа всё та же, что и десятки тысяч лет назад. Мы так же способны восхищаться далёкими от нас звёздами и не видеть того, что происходит в душе у близкого человека. Мы плачем и смеёмся, влюбляемся и ненавидим, совершаем подвиги и предаём ровно так же, как в любые другие времена. Именно по этой причине «Книга Екклесиаста» стала одной из красных нитей, проходящих через всю экспозицию. То, что написал царь Соломон тысячи лет назад, актуально и сегодня: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Вся эта выставка — коллаж или мозаичное панно из ассоциаций соавторов выставки: кураторов и художников. Своего рода пазл, который каждый посетитель может пересобрать по-своему.

Если же говорить о новозаветной теме призвания, мы изо дня в день возвращаемся к ней. Если не все мы, то многие. И чем менее прочна наша внутренняя система морально-этических ориентиров, тем сложнее найти своё место под солнцем и быть в гармонии с собой и окружающим миром.

Екатерина Федоткина работает с графикой, а здесь создала масштабную фреску «Мера человека». Чем обусловлен выбор такого формата?

Фреску «Мера человека» художница создавала непосредственно в Николаевском зале Городской думы, нанося её поверх плёнки, скрывающей стены и пол зала. В ней использовано изображение венецианского окна Николаевского зала, и размер работы обусловлен размером окна. В меньшем масштабе фреска воспринималась бы совершенно иначе. Разницу размеров зрителя и фрески можно интерпретировать как соотнесение нашего времени и эпохи Возрождения, которая в целом выступает как тот самый гигант, на чьих плечах стоит современный мир. Многие подходы, которые нам кажутся естественными, пришли с Ренессансом. И эта фреска — приглашение задуматься в том числе об этом.

Размер работы сам по себе не определяет масштаб внутреннего содержания. Он должен соответствовать сути замысла, как и любой инструмент. Вряд ли алтарь «Молитва как цветение» Ники Клёцки органично бы смотрелся в Александровском зале, будь он меньше или сильно больше по размеру. И серия относительно небольших по сравнению с «Мерой человека» иллюстраций к «Книге Екклесиаста» Алисы Бакун-Феоктистовой по глубине, деликатности и своеобразию восприятия автором ветхозаветного текста лично меня завораживает. Особенно вписанная в старинные дверные полотна. И в инсталляции «Немые свидетели» этой художницы очень изящно обыграно само пространство, и органичная разница масштаба птичек и дверного проёма.

Все художницы очень уважительно работали с историческими залами. В итоге получилось цельное высказывание. Экспозиция воспринимается как гармоничное пространство, при этом ни одна из работ не теряется на фоне залов и друг друга.

В XIX–XX веках в залах Городской думы проходили литературные и музыкальные вечера, благотворительные события и театральные представления. В какой роли вам хотелось бы увидеть эти помещения после реставрации?

Работа Аполлинарии Мишиной, которая на первом этаже открывает экспозицию цитатой из Екклесиаста, воплощает мысль о том, что всё новое — хорошо забытое старое. Поэтому мне кажется логичным, чтобы залы Городской думы, как и в XIX веке, объединяли разные жанры. Здесь могут звучать музыка и стихи, проходить выставки и лекции. Мне это пространство кажется подходящим и для современной хореографии, и для пластического танца. Под управлением Центра музыкальной культуры «Чайковский» оно может стать культурным центром и домашней площадкой Губернаторского симфонического оркестра. Уверена, такая программа оживит и окрестные улицы — Думскую и Ломоносова. Она изменит и пространство вокруг Гостиного двора.

Читайте также