Лучшее за неделю
20 ноября 2026 г. в 12:33

Вдали от суетной луны. «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова

Принято считать, что роман не закончен — по крайней мере, сам Булгаков успел проконтролировать лишь редактуру первой его части. Сказать при этом, что «Мастер и Маргарита» — творение сырое, черновик, — значит несколько исказить картинку. В самой книге рассказывается о трёх далёких судьбах, что, сплетаясь, образуют тайную московскую полночь, которую одни называют светопреставлением, другие репетицией оного, а третьи карнавалом или варьете. Скорее всего, цельной — понятной от первой до последней буквы — картины мы бы не получили даже при тотальном булгаковском надзоре, проживи он ещё (эх, если бы!) двадцать-тридцать лет. «Мастеру и Маргарите» эта цельность противопоказана — хотя бы потому, что роман и жив благодаря темноте, недостаче, возможности трактовать сцену.

К главному своему труду Булгаков подступался долго. Как верно замечают комментаторы, прообразами его в разной степени можно назвать и бюрократический гротеск «Дьяволиада» (1924), и «Театральный роман» (тоже, заметим, неоконченный), и художественную биографию «Жизнь господина де Мольера». Булгаков внимательно читал недавних предшественников и более чем актуальных современников — понимал, как стоит писать на следующий день после НЭПа. Тут влияния сложные: безусловный Мережковский с цветущей исторической ретроспективой (взять, например, трилогию «Христос и Антихрист», 1895—1907), уникум и одиночка Алексей Скалдин («Странствия и приключения Никодима Старшего», 1917), король эпатирующих Илья Эренбург, чьи «Необычайные приключения Хулио Хуренито» (1922) провозгласили русский авантюрный роман.

От них Булгаков взял явное внимание к полифонии и бытовому макабру. Правда, из сплошь дружеских (а где-то и сопернических) голосов такой роман, как «Мастер и Маргарита», состояться не мог. Здесь и пригодились немецкоязычные — прежде всего романтики, фантасты, визионеры-отшельники (Эрнст Теодор Амадей Гофман, Густав Майринк) и уже затем классики вне статуса, безукоризненные, как Иоганн Вольфганг Гёте, без которого эту книгу представить решительно невозможно. Параллели с «Фаустом», наблюдаемые повсюду — и на уровне фабулы, и на уровне общей концепции, и в именах героев, и в пресловутом эпиграфе, — приподнимают тело булгаковского шедевра над джазом и жаркими вечерами, и, во-вторых, позволяют уследить за мыслительной его начинкой, то есть позволяют назвать «Мастера и Маргариту» романом магическим, сиречь оккультным.

При этом сам Булгаков необязательно всерьёз относится к мистическим и прочим сюжетным озарениям. Что у нас есть? Визит Дьявола, здесь именуемого Воландом (по одному из редких в «Фаусте» имён Мефистофеля), в Москву тридцатых, история о Понтии Пилате, прокураторе Иудеи, вынужденном судить Иешуа Га-Ноцри (рассказ в рассказе), и трагически-аллегорическая притча о любви Мастера, писателя, и Маргариты, богини, ведьмы, чужой жены. Все три контекста живут друг в друге и без этой сцепки ирреальны. По желанию, конечно, читатель легко назовёт и четвёртый, и пятый, и шестой — сумасшествие и прозрение Ивана Бездомного, внутренние разборки писателей, критиков и редакторов, сатирический их портрет, комедию положений, зашифрованную автобиографию.

«Плясали: Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин с гигантской Штурман Жоржем, плясала красавица архитектор Семейкина-Галл, крепко схваченная неизвестным в белых рогожных брюках. Плясали свои и приглашённые гости, московские и приезжие, писатель Иоганн из Кронштадта, какой-то Витя Куфтик из Ростова, кажется, режиссёр, с лиловым лишаем во всю щёку, плясали виднейшие представители поэтического подраздела МАССОЛИТа, то есть Павианов, Богохульский, Сладкий, Шпичкин и Адельфина Буздяк, плясали неизвестной профессии молодые люди в стрижке боксом, с подбитыми ватой плечами, плясал какой-то очень пожилой с бородой, в которой застряло пёрышко зелёного лука, плясала с ним пожилая, доедаемая малокровием девушка в оранжевом шёлковом измятом платьице».

Удача романа в его многоликости. Подбирая на вкус интерпретацию, обсуждая любимые и нелюбимые сюжеты (с удовольствием читаю Воланда, пролистываю Пилата), мы как бы расписываемся в личном, из-под ключа, сообщаем о себе заметно больше нужного. «Мастер и Маргарита» открываются нам по-разному — настолько, насколько сам человек готов принять эту легенду о вечном невозвращении. Но любопытно и другое: оставаясь своеобразной моделью для сборки, роман Булгакова отлично вписывается и в контексты раннесоветского бытового ужаса — далеко не всегда фантастического («Квадратурин» Сигизмунда Кржижановского, 1926; «Щепка» Владимира Зазубрина, 1923), и выглядит очень своевременной, тенденциозной, модной вещью (на что и сетовали многие критики, дескать, у вас тут бульварщина на поножовщине и вообще чёрт-те что).

Не стоит забывать и о том, что Булгаков начал работать над романом ещё до конца так называемого «века джаза», и музыка повлияла на его страницы самым прямым образом. Джазовыми периодами — импровизациями — переданы целые фрагменты «Мастера и Маргариты», звучат они бойко и непрерывно вдаль уходящему поезду раннесоветской вольницы, шальной прогулки (как, опять же, писал другой знаменитый гротесколог Николай Заболоцкий, «парит по воздуху герой в дыму гавайского джаз-банда»). У Булгакова эта музыка окрещена и «обезьяньей», и кощунственной, но в ней же прорезается и предчувствие беды, танец ещё не проснувшихся рыцарей, «словом, ад», апокалиптическое радио на частотах подозрительного интернационализма (недаром Воланда принимают за туриста, приезжего).

Впрочем, ключевых модуса в романе всего два: отчаяние и меланхолия. Первому на поруку отданы все мещанские пошлости и кулуарные стычки (писателей, музыкантов, учёных, критиков), а вот ко второму мы приближаемся только внутри любви и смерти. Мастер заперт в психлечебнице, ему достаётся ученик и последователь Бездомный (а что, и правда бездомный — творческая биография лжива и ни от чего ровным счётом не спасает), но также ему достаётся анима, духовное отражение — Маргарита, готовая ждать, идти следом и пребывать с художником во тьме вечной. Не потому, что, вспоминая классика, от неё светло, но потому, что с ней не надо света. Маргарита совсем не добра к миру, она скорее про Воланда и свиту, но ведь и те на самом деле игнорируют скабрёзную инфернальщину. Уставшие ставленники инобытия — к которому, осознавая это или нет, всеми силами Мастер и стремится.

«Возлюбленную его звали Маргаритою Николаевной. Всё, что мастер говорил о ней, было сущей правдой. Он описал свою возлюбленную верно. Она была красива и умна. К этому надо добавить ещё одно — с уверенностью можно сказать, что многие женщины всё, что угодно, отдали бы за то, чтобы променять свою жизнь на жизнь Маргариты Николаевны. Бездетная тридцатилетняя Маргарита была женою очень крупного специалиста, к тому же сделавшего важнейшее открытие государственного значения. Муж её был молод, красив, добр, честен и обожал свою жену. Маргарита Николаевна со своим мужем вдвоём занимали весь верх прекрасного особняка в саду в одном из переулков близ Арбата. Очаровательное место! Всякий может в этом убедиться, если пожелает направиться в этот сад. Пусть обратится ко мне, я скажу ему адрес, укажу дорогу — особняк ещё цел до сих пор».

Давным-давно разобранная на цитаты, отчасти ею, сплошной цитатой, и ставшая, поздняя книга мастера заковыриста в подборе оптик. Мы сегодня знаем едва ли не их все — кто такой Азазелло, почему кот именно Бегемот, с чего бы трамваю пригревать Аннушку, откуда все эти, извините, транспортные махинации и говорливые Латунские. Экранизации полностью трудности перевода на себе испытали — и последняя на данный момент, авторства Михаила Локшина, хороша как раз попыткой уйти от дословного следования оригиналу. Парадокс-то в том, что, отдалившись (ретрофутуризм, ар-деко, сумерки богов), фильм только сильнее проявился в сути булгаковской мысли: слияния крови, мук творчества (обязательной жертвы во имя искусства) и жизни, оставленной позади. Стереоскопична и сама книга — растворяясь в её частностях, мы, собственно, забываем о фигуре Мастера, центральной и основополагающей. Он придумал свой роман, он и жизнь свою психиатрическую развил подобно зыбкому сновидению.

Значит, и Воланда можно не представлять — тот наверняка окажется запертым в подгрудном булгаковском саду.

«Приснилась неизвестная Маргарите местность — безнадёжная, унылая, под пасмурным небом ранней весны. Приснилось это клочковатое бегущее серенькое небо, а под ним беззвучная стая грачей. Какой-то корявый мостик. Под ним мутная весенняя речонка, безрадостные, нищенские, полуголые деревья, одинокая осина, а далее, — меж деревьев, — бревенчатое зданьице, не то оно — отдельная кухня, не то баня, не то чёрт знает что. Неживое всё кругом какое-то и до того унылое, что так и тянет повеситься на этой осине у мостика. Ни дуновения ветерка, ни шевеления облака и ни живой души. Вот адское место для живого человека!»

Если и принимать конечную интерпретацию, то я бы наблюдал роман Булгакова так: человек, Мастер, утверждает в себе цельность, пытается совместить изначальные категории, выплавить алхимию (мужское + женское, чёрное/белое и далее по списку), но помимо этого вынужден оглядываться на посторонних — обязательно грызунов и хищников. Что требуется хищнику? Верно, процесс скудоумного потребления. Дельцы от литературы потребляют и Мастера, и, как ни странно, его последующего ученика Бездомного, и ослепительного в эрудиции, но придавленного ей — задолго до инцидента с трамваем — Берлиоза. Материализация поиска и есть Маргарита, неземное практически существо, от закона всемирного тяготения изрядно страдающее. Пытаясь сбежать от цивилизации, не дающей ему продохнуть, Мастер пытается стать чем-то большим, но это «что-то» неспособно даровать свет. Остаётся лимб, мгла, промежуток.

Тот самый покой, что и выпросила у тьмы Маргарита.

В конце концов, все мы мечтаем о Сольвейг, что будет ждать сквозь годы, дни и расстояния — этакая зеркальная подруга сердца, хранительница луны. Булгаковский миф так хорошо вписался в массы ровно потому, что предложил им нечто вневременное — на вполне актуальный кларнетный лад. Много ли тут заслуг условной бульварщины, которой «Мастера и Маргариту» любят пожурить из поколения в поколение? Не думаю. Роман сработан трёхчастным отчаянием, и в каждом из его отделов значится нечто такое, чему не подобрать ни ключа, ни отмычки. Вершинное творение Михаила Булгакова, в отличие от Сольвейг, любимого не дождалось, но сам факт преодоления обстоятельств — сталинской эпохи, советского контекста, всего сразу — многое говорит в пользу ехидного замечания Воланда о том, что рукописи не горят.

Ещё как пылают, но, вопреки ожиданиям, слово, повисшее в воздухе — гарь, дым, лепесток, — всё равно отпечатывается где-нибудь ещё. А там, гляди, и учинившие пожар в тень уйдут, доверчиво смолкнут. Останется книга, что победила жизнь — попыткой романтизации последней. Тем, наверное, и вложился Михаил Афанасьевич в сокровищницу мирового духа. Он спел горькую балладу о писательстве, об участи создающего. Ибо «сделать жизнь значительно трудней», тут советская литература очень даже к месту. Все отступят и пригодятся, чтобы история зазвучала, чтобы сюжет об элегантном незнакомце и отрубленной голове предстал перед читателем. И чтобы хоть кто-нибудь, кроме поэта Бездомного, подумал о чём-то важном.

«Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я».

Читайте также