Top.Mail.Ru

Редакционный материал

Похоронный бизнес с человеческим лицом

Чтобы привлечь клиентов, нужно промыть им мозги. За неимением альтернатив клиенты это любят

22 Август 2011 10:12

Свои собственные похороны директор Новосибирского крематория Сергей Борисович Якушин, разумеется, уже придумал. Гроб надо поставить в купольном зале между колоннами (зал еще не открыт — когда-нибудь там будет ресепшн, зал ожидания и место для особо торжественных мероприятий, так что у Сергея Борисовича еще есть время). На церемонии прощания будет звучать запись его голоса: «Сейчас, когда я лежу в гробу, а вы стоите рядом с моим гробом, я раскрою вам свою тайну». Тайну Якушин уже придумал, мы про нее знаем только то, что она простая — «должна же быть какая-то интрига», говорит.

Тем временем его клиенты, не подверженные рефлексии и культурологическим страданиям по ушедшей традиции, похоже, изобрели свою собственную традицию: они то и дело подкладывают мобильник под голову умершего. «Гроб в печку едет, а они звонят — последний звонок». Эта народная самодеятельность не устраивает Якушина. Не только потому, что противоречит правилам безопасности и портит печь, но и потому, что является, по его мнению, кощунством. «Там микровзрыв происходит. Люди не понимают, что они уничтожают телесную оболочку. Церемониймейстер отвернется, а они подсовывают под ухо. Зачем же зверство такое с любимой мамой делать!» Заметим, гроб через пять минут сгорит в печи. То есть телесная оболочка все равно будет уничтожена. Но Якушин видит разницу: говорит, горение — это тлен, точно такой же, как в могиле, только очень быстрый. А взрыв — это кощунство.

«Кощунство» — важное слово. Основатель совершенно точно уловил потребность современного человека, изможденного советским похоронным сервисом: чтобы ему показали, куда идти и что говорить, и чтобы к нему относились с уважением, а к его мертвому родственнику — без кощунства. Чтобы не кощунствовать, нужна траурная одежда, скорбная музыка и возвышенные слова. Чтобы родственники чувствовали внимание и уважение, нужно каждому устраивать индивидуальные похороны, без малейшего намека на «конвейер»; нельзя полностью снимать с них заботы о похоронах — Якушин обязывает сотрудников крематория уточнять детали заказа вплоть до требуемого выражения лица покойного. Посетителей в крематории и в городском офисе встречают не равнодушные бюрократы и не мужики в майках-алкоголичках и шлепанцах, а аккуратные женщины в траурной одежде или молодые церемониймейстеры в униформе. В зависимости от расписания работы церемониймейстеров заказчику попадается или красивая женщина в шляпе с вуалью, или мефистофельского вида молодой человек с бородкой, серьгой в ухе и горящими глазами. Сергей Борисович учит их относиться к похоронам с уважением, но на себя чужого горя не брать. И то и другое получается не всегда: речи часто звучат фальшиво, а сами ребята после церемоний то и дело выходят заплаканные. «Я им говорю: увижу слезы — уволю!» — говорит Якушин. Но потом смягчается. Похоронщики, мол, тоже люди.

Правда, люди особые. «Он мне улыбнулся прямо из гроба!» — услышал Якушин на одних похоронах. И был собой очень доволен, ведь это он сам и сформировал улыбку на мертвом лице. Тут пора признаться, что конфетами и голубями деятельность Сергея Борисовича и его сотрудников не ограничивается. Есть в его работе сторона гораздо более важная, хотя на первый взгляд и незаметная: приводить покойников в приличный вид. И для этого танатопрактикам — специалистам по бальзамированию и посмертному макияжу — нужно сильно постараться. Мертвое тело не должно вызывать ужаса у родственников. Оно должно выражать спокойствие, безмятежность или даже радость (по специальному заказу), главное — не боль и не страх. Кроме того, тело должно быть безопасным с точки зрения санитарии. Любовь к профессии, если не сказать страсть, дала Якушину и его команде большую фору перед обычными сотрудниками моргов. Новосибирцы сначала сами научились этому в Англии и Германии, а потом открыли собственные курсы и у себя в городе, и в Москве. Этому актуальному занятию в России больше никто не учит.

Когда речь заходит о танатопрактике, Сергей Борисович заметно оживляется, сыпет историями и фактами еще богаче и красочнее, чем раньше. «Если человек при жизни много улыбался, ничего не стоит сделать ему улыбку после смерти, — говорит он и пальцами как будто хватает воображаемую щепотку. — Раз — и все, улыбается!» Я понимаю, что в его реакции нет никакой патологии — он буквально владеет тайнами искусства, о котором не принято говорить и которое поэтому категорически неразвито, хотя всем нам крайне необходимо. Любой, кто видел российских покойников, согласился бы с этим, если бы не та единственная советская привычка, которую мы всячески пестуем: задвигать тему. «Если разобраться, кто мы такие, похоронщики и танатопрактики? Мы специалисты по презентации мертвого тела. Мы создаем новые образы, облагораживаем лицо. Случается так, что мы преуспеваем, не зная при жизни усопшего, и создаем совершенно другой образ, очень приятный. У нас был случай, когда мы хоронили девушку, которая не успела выйти замуж. Жених, рыдая, рассказывал, что они уже купили платье, но тут она попала в аварию. У нее было увечье, и хотя мы его воском зафиксировали, все равно было заметно. Тогда мне помогла фата — я прикрыл часть лица, и она лежала красавицей-невестой, с макияжем, с губной помадой, с кольцом. Они не захотели видеть, как ее будут кремировать, и в этом случае мы откладываем кремацию на ночь. Еще до наступления вечера и мама, и жених, не сговариваясь, снова приехали, чтобы посмотреть на нее. Это было очень трогательное единение, ведь скоро их дороги навсегда разойдутся. И вот как получилось: мать любила один образ, жених — другой, а в результате оба полюбили третий образ, созданный нами. Это и есть наша работа».

Под впечатлением от последнего рассказа я собираюсь наконец-то посетить бальзаматорскую. Мы суетливо прощаемся. Мне нужна секунда, чтобы убедиться, что я действительно смогу это сделать, после чего я надеваю одноразовый халат, перчатки, шапочку и осторожно захожу.

В бальзаматорской меня ждет Дмитрий Евсиков — партнер Якушина по курсам танатопрактики, генеральный директор Музея мировых похоронных культур и выставки «Некрополь», протестант, отец пятерых детей (примерно в такой последовательности мне его представил Сергей Борисович, добавив, что он очень хороший и умный). Перед Дмитрием стоит гроб, рядом — столик с красками, кремами и инструментами. «Мой знакомый, — говорит Дмитрий, указывая на человека в гробу. — 43 года. Болел, к врачу не пошел... Сейчас мы ему поправим цвет лица. Видите трупные пятна?» Я пока ничего не вижу, потому что стою на приличном расстоянии. Мне как-то неудобно подходить ближе, и я отказываюсь думать почему. Скажем, чтобы не помешать работе. Дмитрий гостеприимным, но настойчивым жестом приглашает пододвинуться ближе. Он часто ведет курсы танатопрактики и привык одновременно делать дело и разговаривать. Тычет пальцем в лицо, пытаясь удалить краску, нанесенную в морге. Тела часто приезжают из морга уже раскрашенные, и тогда приходится делать двойную работу: сначала стирать следы предыдущего вмешательства, потом рисовать как надо. По преподавательской привычке Дмитрий рассказывает и показывает мне много профессиональных деталей: какой крем использовать, как работает специальный пульверизатор для краски, как устроен насос для бальзамирования, какая поза для покойника правильная и как крепить челюсть, если она открывается. Когда половина лица готова («Вот, сравните, как было и что стало»), дверь внезапно открывается и человек в униформе вкатывает другой гроб с мужчиной лет шестидесяти: «Его срочно, через два часа церемония». Дмитрий, вздохнув, откатывает первый гроб и склоняется над вторым. Снова тычет в лицо, говорит: «Та-а-а-ак», быстро промакивает его, удаляя влагу, потом обильно брызгает из распылителя, как на домашнее растение «Мы всегда проводим поверхностную дезинфекцию: от мертвого тела можно подхватить сорок три болезни...»), достает из шкафа одеколон «Мужской», брызгает на лицо и подушку, закатывает гроб обратно в дверь и возвращается к знакомому сорока трех лет. Посмертную косметику тому, «срочному», не заказывали.

Через сорок минут ощущение, что перед тобой человек в гробу, бесследно исчезает. Перед тобой - мертвое тело. Его нужно привести в порядок ради его родных. А ему все равно.

Пока Дмитрий заканчивает работу с телом на завтра («Вы в порядке?» — спрашивает иногда), я интересуюсь, откуда взялся одеколон «Мужской». «У нас и “Диор” есть, но для людей старшего возраста мы предпочитаем советский одеколон. Он воспринимается как нейтральный. Просто как одеколон». Тогда я вспоминаю истории о похоронах, на которых умерший источал запах своих любимых, но довольно популярных духов, после чего эти духи было крайне неприятно встречать на улицах. Одеколон «Мужской» — довольно остроумное решение. Вроде бы и запах знакомый, и не встретишь его нигде, кроме похорон.

***

«Distance to destination — 666» — написано на экране. Смертный ужас длится всего доли секунды: просто я проснулась в самолете из Новосибирска в Москву в подходящий момент. И видимо, еще долго буду вздрагивать при случайных словах и образах, в других обстоятельствах никак не связанных со смертью, принюхиваться в ожидании запаха одеколона «Мужской» или, глядя в зеркало, представлять, как будет выглядеть мое лицо, когда я умру.

Сергей Якушин очень точно диагностировал своих современников. Им некуда податься: в церковь большинство из них ходить не привыкли, а советскими услугами пользоваться больше не могут; хоронить не умеют; о смерти предпочитают не думать и не говорить; похоронщиков обоснованно подозревают в криминале, мздоимстве и цинизме. И тут появляется он — человек, который умеет делать мертвым красивые лица, понимает толк в гигиене и безопасности и всячески демонстрирует свой клиентоориентированный подход.

Положим, мне не очень нравится идея «создания образов», потому что наши с танатопрактиками образы вряд ли когда-нибудь совпадут. Но мертвое лицо не сохраняет черт, присущих живому человеку. И если его не сформируют знакомые профессионалы, это все равно сделают неизвестные сотрудники морга.

Да, у Якушина проблемы со вкусом, а его убедительная теория культуры часто не имеет продолжения в практике: женщины в траурной одежде фальшивят и впаривают лишние услуги, и от паркового китча хочется лезть на стену. Моего знакомого маркетолога и пиарщика, пострадавшего от услуг Новосибирского крематория, больше всего печалит два факта: что Новосибирск теперь знаменит Якушиным и его макабрической безвкусицей и что за эту безвкусицу голосует народ, толпами валящий в крематорий на похороны родных и близких. Но есть ли альтернатива, за которую народу стоит голосовать? Что продвигать вместо всех этих золоченых ангелов, черепов со стразами, конфетами и фейерверками? Существует ли похоронное бюро, сотрудники которого будут тебе звонить, чтобы уточнить детали биографии или цвет лица твоего родственника? Вообще, что лучше: чтобы тебя воспринимали как очередного утомительного клиента или чтобы относились с лживым почтением? Наконец, может ли лживое почтение за деньги со временем перерасти в подобие «американской улыбки», не гарантирующей преданной дружбы, но и не оскорбительно-фальшивой?

Многие мои знакомые хотят быть похороненными на старых европейских кладбищах, с дубами и тяжелыми могильными плитами. Реальность такова, что значительная часть из них умрут в России. По законам эволюции, должно произойти изрядное количество мутаций, подобных Новосибирскому крематорию, чтобы мог наконец произойти отбор и появилась новая традиция. По законам культуры, свято место пусто не бывает: в ситуации абсолютной ритуальной пустоты, того смыслового вакуума, в котором мы хороним своих мертвецов, не мог не появиться какой-нибудь Якушин, чтобы верно оценить все провалы и начать их заполнять, пусть и причудливо. Не знаю, станет ли Новосибирский крематорий образцовым для российского похоронного бизнеса. Но очевидно, что главные принципы, придуманные там, должны будут когда-нибудь придать этому бизнесу благородное выражение лица.

Журнальную версию текста читайте здесь.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
8 комментариев
Антон Чупилко

Антон Чупилко

СНОБ у Вас вообще есть совесть? 

Лена Де Винне

Лена Де Винне

Антон, о чем Вы?

По-моему невероятно интересный материал, написанный уважительно, реалистично и с достоинством.

Антон Чупилко

Антон Чупилко

Посмотрите пост размещенный в этот же день в моем блоге. 

Лена Де Винне

Лена Де Винне

Приклейте линк, посмотрю

Лена Де Винне

Лена Де Винне

Прочла. Ужасно.

Все, что я могу сказать после этого, независимо от содержания моего высказывания, будет звучать невероятной черствовостью - поскольку говорить вообще не принято, а принято только сочувствовать. Но я все-таки рискну.

Обращался ли Ваш друг за медицинской помощью, когда перехаживал инфаркт? Ваши выводы об ужасах россйиского здравоохранения верны, если он обращался, а ему отказывали даже ЭКГ сделать.

В моменты, когда происходят такие личные катастрофы, хочется винить всех и вся. Например за то, что они живы, а близкий человеке уже нет. И тем не менее - Ваша история никак не связана с текстом Наталии...

В вашем первом комментарии линка не было...

Держитесь... Говорят, Б-г забирает себе лучших...

Антон Чупилко

Антон Чупилко

 Он учился в Спортшколе и Институте физкультуры - никто никогда не говорил и не знал, о том что у него проблемы с сердцем... 

Никого венить не собираюсь....  обижаются как Вы знаете только дурачки, умные же делают выводы.... 

Вот так... 

Лена Де Винне

Лена Де Винне

Профессиональные спротсмены чуть ли не на поле во время соревнований время от времени умирают...

Хотите это обсудить?

Войти Зарегистрироваться