Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Шоу Сноба на Youtube Шоу Сноба на Youtube
Все новости
Редакционный материал

Мертвая дорога

Недавно Минкульт признал программу «Об увековечивании памяти жертв политических репрессий» нецелесообразной. Официальная историография снова говорит только о победах. Светлана Шмелева рассказывает о местах в Заполярье, где в 1947–53 годах заключенные прокладывали железную дорогу Чум — Салехард — Игарка: тысячи могил, бараки и руины великой стройки
4 сентября 2014 18:27

Читать с начала >> 

Застлало Заполярье снежной мутью,

Метет пурга, как новая метла,

Сдувая пешеходов с первопутья,

Как смахивают крошки со стола.
Здесь от мороза трескаются горы,

И птицы застывают на лету.

Оленю — будь он даже самый скорый —

С пургою совладать невмоготу.
А мы, пришельцы с Запада и Юга,

На Севере не покладаем рук.

Чертою заколдованного круга

Не может стать для нас Полярный круг.
Конвой сжимает ложа трехлинеек,

Доеден хлеб и допита вода,

И стеганые латы телогреек

Напяливают рыцари труда,
Поднявшись не с подушек и матрасов,

А с голых нар, где жерди егозят...

Такого не описывал Некрасов

В своих стихах почти сто лет назад.
Нас как бы нет — и все же мы повсюду:

И в насыпях, и в рельсах, и в мостах.

Возносится строительное чудо

На поглощенных тундрою костях.
Текут людей сосчитанных потоки,

Ворота запирают на засов...

О век Двадцатый, век ты мой жестокий!

Где милость к падшим? Где свободы зов?
(1949 год. 
Стройка № 501
Лазарь Вениаминович Шерешевский)

Перечисляя тех, кто наполнял эти лагеря, я не упомянула обычных уголовников, которые составляли около трети зэков. Именно об их издевательствах многие заключенные вспоминают как о самой тяжелой части своей лагерной жизни. Лагерная администрация, в свою очередь, им это позволяла, поскольку террор, которому уголовники подвергали политических, рассматривался как важная часть мероприятий по поддержанию внутpилагерной и трудовой дисциплины.

Иван Константинович Кромов был осужден за то, что отдел на заводе, в котором он работал, ошибся в расчетах («Нолик забыли поставить», — говорит Иван Константинович). За это он был приговорен к 13 годам лишения свободы с полной конфискацией имущества. Он вспоминает о терроре уголовников в своем бараке так: «Молодым парням приходилось не спать ночью, потому что ночь была любимым временем суток для зэков. Они то и дело задирались на слабеньких. Помню, даже одного щупленького мальца они сперва изнасиловали при всех, а потом подвесили обнаженным к потолку и оставили на всю ночь. Утром парня нашли мертвым».

Фото: Александр Вологодский

Тот барак был на станции Лабытнанги в 1948 году. А позже Иван Константинович был переведен в колонию на станцию Обская, с которой я начинала свой рассказ. В спецбригаду захоронения заключенных, созданную в 1949 году: «Мы обслуживали все колонии, начиная с Харпа и заканчивая Лабытнангами (чуть больше 30 км. — Прим. С. Ш.). Скажу сразу, работы было много. В день в разных местах мы хоронили по десять трупов. Иногда приходилось делать общие захоронения. Большое кладбище было в районе Обской, также в Харпе, да и вокруг Лабытнаног где-то около пяти больших кладбищ было. Обычно хоронили в одном километре от зон.

В районе станции Обская было около 400 могил, не считая 250 детских. На детское кладбище свозили умерших детей со всех околотков и зоновских детских домов. Также где-то около 20 могил общих. Иногда ведь приходилось хоронить по пять трупов в одной яме. А как-то мы закопали в одной могиле 10 младенцев. Места-то было мало, а расширять захоронения не разрешали. Скажу по секрету, было и отдельное кладбище, это где сейчас “очистные”, в 2-3 километрах, наверное. Якобы на нем хоронили деток, родившихся с физиологическими отклонениями. Но ими занимались другие люди. Помню, в том районе мы выкопали около 10 могил. Трупов не видели, поэтому точно не скажу. По слухам, особо уродливых убивали сами врачи и сразу закапывали, иногда и сами. Бывало, что приходилось хоронить и под деревом одного из зданий колонии. Так время-то какое было! Советская власть старалась оберегать от душевных потрясений своих граждан. Ни в коем случае мы не должны были кому-то рассказывать, подписывали даже бумагу о неразглашении тайны. Пугали, что к нашему сроку еще несколько годков накинут. Это сейчас вам я рассказываю, хотя сам боюсь. Ну, мало ли…

То, что мы попали в эту бригаду, можно сказать, нам повезло в каком-то смысле.

Наш распорядок начинался с семи часов. Мы жили в отдельной избе с решетками на окнах. Охраны большой не было, всего два охранника. Кормили хорошо, вечером даже 50 грамм давали.

Мы были на отдельном счету. В семь — подъем, в 7.30 шли на завтрак, затем развод, 13.00 — обед, после опять работа и ужин в 22.00. Иногда, правда, бывали и такие дни, когда мы ложились в 2 часа ночи.

После ликвидации нашей колонии в 1952 году весь состав бригады отправили за Салехард. Вот там-то нам пришлось поработать. Колонии были почти на каждом километре, и люди там умирали целыми бригадами. В общем, работы было много. Что самое интересное, нас заставляли политических хоронить отдельно от других заключенных. Чаще всего на многие кладбища мы не ставили ни каких знаков о захоронении. Просто закапывали и все».

Мы гибли и в дожди, и в холода

Над Обью, Колымою, Индигиркой,

И на могилах наших — не звезда,

А кол осиновый с фанерной биркой.
Я сталинские статуи бы вдрызг

Разбил — и, лом в мартенах переплавя,

Из этого б металла обелиск

Воздвиг во славу нашего бесславья!
(Лазарь Вениаминович Шерешевский)

Другой бывший заключенный, Алексей Павлович Салангин, утверждает: «Хоронили не всех. Бывало, в лес идем, сколотим брус и тащим на себе. В лесу когда идешь: то убитый, то застреленный (лежит). Самоохранники были так называемые, из числа зэков, они “шестерок”, других неугодных пристреливали, к дереву привязывали».

Федор Михайлович Ревдев (боевого офицера, прошедшего всю войну, осудили за преклонение перед иностранной техникой — за то, что сказал: «Студебеккеры — красивые и сильные машины, у них мотор лучше, чем наш зисовский») о самоохранниках на 501-й стройке: «Вольные солдаты — люди как люди, а когда стоит самоохранник, так зверь, хуже зверя, хуже фашиста. Относились к человеку как к животному. Шли в самоохрану садисты, действительно преступники. Честный человек никогда туда не пойдет. В Салехарде у меня есть люди, которые меня охраняли. Я ничего плохого о них не скажу. Самоохранники же — другое дело.

Самое феноменальное достижение нашего государства и состояло в том, что народ не только определял себя в лагере через систему доносительства, но и сами себя охраняли, и подвергали издевательствам. Своеобразное “полное самообслуживание”».

Из выступления профессора Богданова,
 главного хирурга лазарета заключенных в поселке Абезь, 
на собрании актива 12 февраля 1948 года: «Нас, медицинских работников 503-й стройки МВД СССР, кое-кто обвиняет в том, что мы допускаем высокую смертность среди заключенных стройки, что во всех рабочих зонах больничных коек никогда свободных не бывает. Что нет того дня, чтобы мы не вывозили на захоронения трупы скончавшихся. На это я должен ответить так: а знаете ли, товарищи члены актива, какой контингент мы приняли в свои лагеря в 1945 году, после их освобождения из фашистского плена? Да это были сплошь дистрофики, сплошь больные люди. И всех их болезней нам не перечислить. И всех в одночасье или в один год вылечить мы не в состоянии, тем более что мы постоянно ощущаем нехватку нужных медикаментов, медицинского оборудования. Главный враг наших больных — это север, который не щадит никого. И не помогут нам в этом ни усиленные дополнительные пайки, ни хвойные отвары. Нам впору хоть каждому третьему присваивать группы инвалидности. Вот поэтому и растут ежедневно на погостах колышки с фанерными дощечками и номерами умерших, фактически фашисты передали нам пленных, физически и морально истомленных на тяжелых работах людей. Остановить смертность или хотя бы сократить ее мы пока не в состоянии».

А вот что рассказывает Константин Ходзевич, бывший зэк 503-й: «Человек тяжело болен, не может встать и пойти на работу. Его лечили вот так: с нар — и в бур. Оттуда не все живые выходили. Или больного стаскивали с нар, веревкой привязывали за ноги и на лошади волоком тащили на работу за зону, где работали зэки». И он же о питании: «На другой год летом не забросили запас продуктов. Зимой реки стали, начался голод, люди обессилели, не могли ходить на работу, многие не держались на ногах, умирали в бараках. Живые сразу об умерших не докладывали: мертвые кормили живых той скудной без жиров баландой, которая еще причиталась мертвецам. Трупы бросали в траншеи, которые летом были вырыты под бараки, а то и закапывали в снег. Копать могилы было некому».

Профессор Богданов, упомянутый выше (о котором, к слову, охранник Владимир Пентюхов писал так: «Богданов был профессором-хирургом. Есть слух: в Кремле он Сталина лечил,
 и за какой-то дрянный анекдотик на 503-ю стройку угодил), говорил о тяготах долагерной жизни, которая еще до стройки подрывала здоровье заключенных. И в этом месте я не могу не остановиться на пересылке людей на стройку.

Бывший зэк Борис Тачков: «Голод сопутствовал каждой минуте нашего пребывания в вагоне. Затем — холод. И чем дальше мы ехали к северу, тем больше этот холод нас брал в тиски. Помню ощущение, когда просыпаешься и, оказывается, примерз к нарам. Ты отдираешь себя от этих нар... Потом понемногу начались болезни, начались поносы, которые перешли в кровавые поносы, началась дизентерия среди этапа. Начали люди умирать. Когда мы приехали на место, у нас в тамбуре лежало уже пять одеревеневших трупов…»

Бывший зэк Георгий Бьянкин: «…Туалетов никаких не было в этих вагонах. На уровне 60–70 сантиметров были вырублены два окошка, чтобы человек не мог пролезть. Не одна сотня человек ехала. Когда шли мочиться, то пар над отверстием становился инеем, мелким снегом. Люди скребли ногтями эту мерзлую мочу и пили...»

Фото: Александр Вологодский

Вспоминает Руге Вальтер: «После изгнания фашистских оккупантов из Советского Союза страна энергично приступила к устранению послевоенной разрухи.

В то время недостаток был во всем, а особенно в рабочей силе ввиду многомиллионных людских потерь во время войны. В такой ситуации мы, заключенные, оказались реальным ценным резервом. Я к этому времени отбыл 8 лет моего десятилетнего срока в Омских лагерях по ст. 58 п. 10. Шел 1949 год.

После основательной комиссовки “живой груз” отправлялся на новые послевоенные стройки.

Нам не было объявлено, и на вагонах не было указано, куда нас отправляют, не было и надписи “Враги народа”, как в 1941 году, но можно было догадаться, в каком направлении... по солнцу!

Цивилизованному человеку трудно понять, что такое пересылка. Это огромный кипящий котел, где море людей движется из одного конца в другой. Мы, политические, именовались здесь просто “фраерами”, сидели на своих узелках с вещами, дрожали, боялись, озирались вокруг. У меня в течение первых трех часов свора урок (уголовников) украла буквально все: сменные ботинки, вещевой мешок с бельем, скромную медицинскую литературу “на курево”, весь запас сухарей, небольшую подушку, которую мне в Омске медперсонал подарил на прощание. Крупномасштабный грабеж одежды проводился в бане. Всю одежду в бане надо было сдать “в прожарку”, а когда ты выходил из парилки, то оказывалось, что твоя одежда “пропала”. Ты оставался голым. Взамен давали какое-то тряпье (третьего срока), и ты отныне считался “промотчиком” госимущества.

Когда нас разгрузили, мы заметили, что не темнеет, значит, мы далеко на севере. Лишились как бы ночи — вечный день над северным полярным кругом. Но одно дело — читать об этом у Фритьофа Нансена, а другое — привыкать к этому на берегу Енисея под пение комаров и под конвоем. Сначала нас “поместили” просто в лесу, огородив кусок леса колючей проволокой. Очень необычно, так как до сих пор будь то тюрьма, лагерь или баржа, мы все же имели крышу над головой. На счастье не было дождя. Нашлась кочка, чтобы положить усталую голову. Было и кое-что из одежды — прикрыться. Но очень скоро мы поняли, что комары и мошка нам спать не дадут.

Но где, черт побери, мы находимся, что мы тут будем делать? Через контакт с вольнонаемным техническим и медицинским персоналом кое-что просачивалось. Оказалось, что отсюда должна была строиться на уровне полярного круга железная дорога на запад в сторону Салехарда на Обской губе, длиной примерно 1000 километров».

Рассказ Зои Дмитриевны, вспоминавшей свой приезд в Игарку (на пятьсот веселую стройку), тоже примечателен: «Довели, еще под конвоем, до площади. И здесь оставили одних, объявив, чтобы мы завтра утром, к 10 часам, собрались опять на этом месте. И мы уже остались САМИ ПО СЕБЕ...

Стоим толпой. Видим киоски, за окнами которых еще остатки от американской помощи: банки консервов и пр. Стоим, обсуждаем, что же делать. Собралось нас несколько человек, осматриваемся...

И тут мы ощутимо почувствовали, что значит НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС, он нас коснулся вплотную.

Вечерело… Мы стояли толпой посреди площади незнакомого города. Впервые за много месяцев мы были предоставлены САМИ СЕБЕ. Конвой ушел. Нам предложили самим устраиваться, как кто сможет, на ночь.

Надо было проявить инициативу, попытаться найти крышу, жилье.

В площадь сходились улицы города. И вот на этих уже темнеющих улицах появились фигуры, которые двигались к нам. Подошли.

“Армяне есть?” — Толпа наша задвигалась, оживилась. — “Да, есть!” — Забрали с собой, увели куда-то в “свою среду”.

“Евреи есть?” — “Да, есть”. — Опять забрали, увели “свои”.

“Латыши есть?” — “Да, есть”. — Тоже увели... “Своих!”

И НИКТО НЕ СПРОСИЛ РУССКИХ ИЛИ УКРАИНЦЕВ!!!

И понятно: для одних — малых народностей — мы были угнетатели. Для других — и для нас, воспитанных в ортодоксально-интернациональном духе, — вопрос национальности звучал почти кощунственно. Ведь мы строили мировое общество без различия национальностей, ведь в первые годы после революции малейшее подчеркивание, любое упоминание о “русском” считалось шовинизмом, национализмом, недопустимым среди такого передового общества, как советское, строящее внеклассовое, вненациональное мировое содружество людей».

Но вернемся к повседневной жизни как зэков, так и охранников. Из акта по проверке приказов и распоряжений от 18 февраля 1949 года о жизни последних: «Солдаты спят на двухъярусных сплошных нарах, без постельных принадлежностей. Самоохрана помещается вместе с солдатами, так как на 70 человек в этой землянке имеется только 40 мест. Солдаты спят поочередно на тех же постелях».

А вот что касается первых: «В землянках тесно. Сыро и тяжелый спертый воздух. Средняя обеспеченность жилплощадью заключенного составляет 1,1 кв. м» (план 1951 года составлял 1,25 кв. м на человека. — Прим. С. Ш.). Замечу, что в таких стесненных условиях люди жили в месте, где население составляет один человек на 20 квадратных километров.

Из климатической справки Северного строительства видно, что официально работы (наружные) прекращались, лишь когда было ниже 45 градусов. При 44 градусах работали, как обычно. Читать дальше >>

Поддержать лого сноб
3 комментария
Liliana Loss

Спасибо,  что  Вы  об этом  говорите.

Марина Романенко

Спасибо, Светлана, за память, за историю народа, истории конкретных людей.

 

Iouri Samonov
поскольку суд над папачами грядет...

...то для их защиты надо успеть переименовать город на Волге в город джугашвилей...

Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Андрей Мовчан
Оказывается, меня можно вывести из себя! Ура, я живой! Евгений Грин пишет мне вопрос в комментариях: «Андрей, у меня был в…
Игорь Залюбовин
Почему яд не отравил сотни человек, не распался со временем и как его привезли из России
Дмитрий Быков
Почему смерть британки в Солсбери не вызовет международный кризис