Последний юбилей

Прослушать Читает Сергей Полотовский

Последний юбилей

  Последний юбилей

Текст ~ Даниил Гранин

Бонус / Дополнительные материалы

Видео
Видео
Ольга Берггольц читает стихотворение «Ответ»

Смотреть

Ольга Берггольц читает стихотворение «Ответ»

Видео
Видео
Даниил Гранин о начале блокады

Смотреть

Даниил Гранин о начале блокады
+T -

Автор «Блокадной книги» всегда считал, что его долг — не дать пропасть правде о войне. И в этом деле мало оказалось его собственного фронтового опыта, в архивах и рассказах других очевидцев ему открылись такие детали войны и блокады, которые ополченцу Гранину были неведомы. Соотнести свой опыт с этими разысканиями, преодолеть штамп «наши — молодцы, немцы — подлецы» — это мало кому из его товарищей по судьбе и ремеслу удавалось, потому что требовало мужества несколько другого сорта, чем нужно солдату на фронте. Гранин считает себя обязанным исполнять этот долг до конца. Этот текст для журнала «Сноб» девяностодвухлетний Гранин надиктовывал в больнице.

Поделиться:

 

Андрей Котов/ТАСС
Андрей Котов/ТАСС

Прошло шестьдесят пять лет со дня окончания войны. Значит, людям, которые начали воевать двадцатилетними и дожили до Победы, сегодня около девяноста лет, как мне… От моего отдельного пулеметно-артиллерийского батальона, в котором я воевал на Ленинградском фронте с начала войны до 1943 года, остались всего две женщины из вспомогательных служб. Доживают сегодня всеми забытые и заброшенные. Изо всех остальных «моих» батальонов в живых не осталось никого. Люди, которые воевали на переднем крае, жили очень недолго. Во время обороны – недели две-три. А при наступлении – неделю. Все исключения из этого правила – результат чуда. Например, мой друг, известный кинорежиссер Сережа Микаэлян. Или я сам. К этому и следует относиться как к чуду. Кто дожил до нынешнего юбилея? Скорее всего, те, кто служил в штабах, или медики – люди достойной профессии, или артиллеристы орудий большого калибра, которые стояли на закрытых позициях. А для тех, кто стрелял из винтовки, или летал, или был танкистом, – большой удачей было выжить.

Раньше у меня на первом месте была прелесть фронтового братства. Мы как-то чувствовали друг друга, по неуловимым приметам узнавали тех, кто был на переднем крае. А сейчас это неслыханная редкость – встретить живого фронтовика с передовой.

Июль, август, сентябрь – три месяца 1941 года – разгром Красной Армии, отступление, бегство, плен, окружение…

Появились вопросы, на которые не было ответа. Сами эти вопросы еще недавно были невозможны. Стало проясняться, мы увидели, что связь не работала, телефоны в ротах, в полках были такие допотопные, как в Первую мировую войну. Не было радиосвязи. Это в стране, которая гордилась тем, что изобрела радио. Не было отечественных танков, мы получали старенькие БТ, английские «Черчилли», «Матильды», «Валентины». Они горели, как бумажные. Не было карт. Не хватало снарядов. Не было мотоциклов. Не было оптических прицелов. Не хватало биноклей, перископов… Я могу судить лишь о том, что творилось в самом низу, на солдатском нашем уровне. За что ни возьмись, мы оказывались неоснащенными. Говорить об этом не разрешали – пресловутая «окопная правда», за которую так поносили военную литературу – повести и романы, написанные бывшими солдатами. «Окопная правда» не сходилась с правдой генеральских мемуаров, правдой штабов, сводок Информбюро, газетных очерков. У солдат была правда драпающих частей, потерявших управление, правда окруженных дивизий, армий, когда в плен попадали десятками тысяч, правда преступных приказов командующих, которые боялись своих начальников больше, чем противника.

В 1967 году вышел том в семьсот пятьдесят страниц: «Ленинград в Великой Отечественной войне». Отступлению войск Северо-Западного фронта к Ленинграду уделено в нем всего восемь страниц.

***

Первая дивизия народного ополчения, где я воевал, несла страшные потери. К середине войны от нее осталась одна шестая часть. Нас то и дело бросали на разные участки фронта, чтобы только как-то остановить немецкое наступление. И до сих пор остается великой тайной – как мы смогли в этой войне победить. К тому не было, казалось, никаких объективных предпосылок. Была только одна вещь, истинное значение которой не всегда могут оценить. Мы вели справедливую войну. На нас напали, хотели у нас отнять страну, землю, свободу. Это было несправедливо. Но мы, как ни странно, это не сразу поняли.

Как так? Только вчера мы обнимались и пили шампанское с Риббентропом – а сегодня нам надо друг в друга стрелять… Все это не укладывалось в голове. И воевать в самом начале войны было особенно трудно как раз потому, что у нас не было ненависти к противнику.

Это потом мы услышали от одного бывалого танкиста, что «не прожгла вас ненависть, слабы вы для такой войны» и что миром она не кончится – либо мы, либо они. А поначалу, помня про Гете и Шиллера, мы почти дружески хлопали по плечу первого пленного немца. Но нас быстро отрезвило презрение, которое он нам, не стесняясь, выказывал. Этот молоденький ефрейтор говорил с расстановкой, что мы дикари, недочеловеки, достаточно посмотреть на наши грязные избы. Что мы рождены быть рабами и не достойны свободной жизни… Да, на хуторах в Эстонии и Восточной Пруссии мы увидели потом холодильники, а в чистых сортирах – туалетную бумагу, о которой до той поры понятия не имели… «Два мира – два сортира». Да, мы оценили преимущество цивилизации над «дикостью», но не превосходство одной расы над другой. Расизм – это не цивилизация, а холодильник – еще не культура… Ненависть к врагу пришла постепенно. Когда увидели на разных участках фронта, как фашисты сжигали города, грабили, вешали…

Вообще, прежние понятия жизни и смерти, мужества и товарищества на войне быстро дозрели, укрепились. Помню, что и на фронте случалось переживать моменты острого счастья. Восстановить в подробностях, как и отчего это было, уже трудно. Я ведь не вчера вернулся с войны. Память о фронтовой жизни за шестьдесят пять лет подверглась… эрозии. На собственные воспоминания накладываются детали чужих рассказов, кадры из военных фильмов, книг. Эта штука отнимает подлинность твоей собственной войны, пытаясь ее подменить чужой памятью. В неприкосновенном владении у человека остается только самое избранное. В этом мы еще раз убедились с Алесем Адамовичем, когда писали свою «Блокадную книгу».

Живую память людей о блокадных днях сильно исказили укоренившиеся мифы, шаблонные образы из чужих воспоминаний и кинохроники. Например, неизменные улицы, по которым на саночках везут трупы умерших от голода ленинградцев… Сколько раз человек начинал говорить, говорить, а мы понимали, что он не рассказал ничего своего, пережитого. Но вот случайно спрашиваем: «А что это у вас такое на полу?» – «А сюда снаряд попал. Мы дыру сначала заделали досками, и только пятнадцать лет назад положили паркет…» – «И как снаряд к вам залетел?» – «Ой, да это ночью случилось…» И начинается рассказ уже про свое собственное, не заемное.

«Я девочкой была, мама заболела и послала меня за водой. Я пошла на Фонтанку, а воды не достать: там лед такой толстый, что не дотянуться. И прорубь так обмерзла, что стала совсем маленькой – ведро не просунешь. Я села рядом и заплакала. А потом к проруби пришел дядька и стал из нее воду поварешкой вычерпывать. И мне эту поварешку дал. Он стал уходить, я ему кричу: «Поварешку забыли». А он: «Пускай лежит». Но я подумала и забрала поварешку с собой. Дошла до дома, и мне стало стыдно. Я вернулась и положила эту поварешку возле проруби». Вот поварешка – это и есть блокада. Ее собственная.

Извините, этот материал доступен целиком только участникам проекта «Сноб» и подписчикам нашего журнала. Стать участником проекта или подписчиком журнала можно прямо сейчас.

Хотите стать участником?

Если у вас уже есть логин и пароль для доступа на Snob.ru, – пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы иметь возможность читать все материалы сайта.

Комментировать Всего 2 комментария
Низкий поклон

Самое ценное свидетельство о страшной войне -  личное. Тем более человека масштаба Д.Гранина. Спасибо!

Правда, с мнением насчет "доброго" Маннергейма не могу согласиться. Скорее всего, многоопытный финский маршал, прекрасно знавший и понимавший Россию,  уже в 41 осознал невозможность блицкрига и на всякий случай держал "низкий профиль", что и помогло, в конечном итоге, относительно безболезненно выйти финнам из войны. 

Очень многоее из вышеприведенного вошло в книгу "Причуды моей памяти" - на мой взгляд, одну из лучших книг личных воспоминаний. Очень личное всегда лучше иллюстрирует трудное время, чем глобальное, масштабное. Спасибо!

СамоеСамое

Все новости