Псих против народа «с немыми лицами». Что нужно знать о Петре Чаадаеве и русских западниках

До того как уйти в философию, Чаадаев был блестящим офицером, модником, дружил с высшим светом и считался образцом петербургского стиля (именно с него Пушкин во многом списывал Евгения Онегина). Почему он бросил карьеру на взлете и ушел в философию? 

Это результат глубокого духовного кризиса и личной трагедии. В октябре 1820 года взбунтовался элитный Семеновский полк, в котором Чаадаев служил ранее и где у него оставалось много друзей. Причиной бунта стала «аракчеевщина» — попытка насадить в гвардии бессмысленную муштру и палочную дисциплину. Офицеры и солдаты, прошедшие войну и бравшие Париж, сочли такое отношение оскорблением своего достоинства.

Сам Чаадаев в бунте не участвовал, но именно его отправили к Александру I с докладом о случившемся. Чаадаев надеялся на понимание со стороны императора, но Александр I не собирался сворачивать реформы Аракчеева — напротив, ему была нужна покорная армия для контроля над послевоенной Европой.

Столкнувшись с глухотой императора и видя, как рушатся судьбы и карьеры его близких друзей, Чаадаев подает в отставку, обрывает старые связи и уезжает в Европу, где посещает лекции в ведущих университетах и изучает немецкую классическую философию. Немцы и французы в то время пытались понять, в чем историческая специфика их государств, — и это очень Чаадаева воодушевило. А еще он проникся романтическими умонастроениями, очень модными в ту пору.

Публикация его «Философического письма» в журнале «Телескоп» в 1836 году произвела эффект разорвавшейся бомбы, после чего Николай I объявил Чаадаева сумасшедшим. Имела ли место реальная болезнь? 

Конечно, никакой душевной болезни у Чаадаева не было, но эффект от публикации первого письма действительно был сопоставим с разорвавшейся бомбой. Тут важно понимать контекст. «Философические письма» — это типичный салонный жанр своего времени. Письмо писалось не для тихого чтения в одиночестве, а для того, чтобы его зачитали вслух в каком-нибудь интеллектуальном кругу, а затем бурно обсудили.

Изначально это действительно была личная переписка на французском языке. Своим адресатом Чаадаев выбрал Екатерину Дмитриевну Панову — женщину очень религиозную, переживавшую тогда глубокий духовный кризис. Но случилось так, что письмо было опубликовано. Напечатал его Николай Надеждин, издатель журнала «Телескоп» и блестящий знаток философии Шеллинга — они с Чаадаевым были на одной интеллектуальной волне. А цензором, который пропустил этот взрывоопасный текст в печать, по иронии судьбы оказался ректор Московского университета Алексей Болдырев.

Что же так шокировало власть в этом тексте?

Письмо изначально носило провокационный, яркий и обличительный характер. При этом сам Чаадаев был глубоко верующим человеком. Всё, что происходило с ним лично, и всё, что он читал у основателя консерватизма Жозефа де Местра или у немецкого романтика Шеллинга, он воспринимал через призму Божественного Провидения.

И вот сквозь эту призму Россия казалась ему каким-то историческим недоразумением. Чаадаев рассуждал так: у любого цивилизованного государства — под ними он понимал Западную Европу и США — есть своя миссия, своя великая идея. У Российской империи никакой миссии нет. По Чаадаеву, мы не дали миру вообще ничего.

И в этом виделась поразительная нелепость: страна существует, она занимает гигантскую часть суши от Запада до Востока, имеет выходы к морям, владеет даже Аляской (ведь тогда это была территория Российской империи)... Огромное пространство, но при этом — абсолютная историческая пустота. Из этого Чаадаев делает свой самый горький вывод: возможно, единственная цель существования такой огромной России — это преподать какой-то страшный, наглядный урок остальному человечеству.

Чаадаев обращал внимание на то, что народ, от которого он себя никогда не отделял, — это «народ с немыми лицами». Везде в мире люди о чем-то говорят, а у нас, как он выражался, царит какая-то пугающая немота. На самом деле для него это была провокация, попытка вызвать диалог. Но Николай I считал это послание буквально. Он не увидел в тексте философского вызова или тонких нюансов — он увидел только тотальное обесценивание страны. В итоге вместо диалога получилась настоящая катастрофа. Причем, что интересно, самому Чаадаеву в этой истории досталось меньше всего.

Кто пострадал больше?

Настоящий удар пришелся по тем, кто стоял рядом. Журнал «Телескоп», где напечатали письмо, немедленно закрыли. Его редактора, Николая Надеждина, сослали в Усть-Сысольск (нынешний Сыктывкар), фактически вырвав из привычной культурной среды. Цензора Алексея Болдырева с позором уволили и лишили службы. Трагически сложилась судьба Екатерины Пановой, адресата этих писем: из-за скандала у нее обострилось душевное расстройство, и ее заперли в психиатрическую больницу — редчайший случай для того времени, когда таких заведений почти не было.

А что же Чаадаев? Что означал статус официального безумца в николаевской России?

К нему просто приставили доктора, который должен был еженедельно приезжать и справляться о его здоровье. Конечно, Чаадаеву запретили публиковаться, поэтому свою знаменитую «Апологию сумасшедшего» он писал уже в статусе «официального безумца», понимая, что при жизни ее никто не напечатает.

В целом, в Российской империи статус сумасшедшего мог означать очень разные вещи. В случае с Пановой это была жесткая мера, в случае с Чаадаевым — по сравнению с остальными — достаточно мягкая. Но если мы говорим о применении психиатрии как инструмента наказания за идеи, то случай Чаадаева — это, безусловно, первый такой кейс в нашей истории.

Для Чаадаева религия была не просто вопросом личной веры, а двигателем истории. Почему он считал православие «замершим», а в католической Европе видел живую социальную силу, на которой держится цивилизация?

Для Чаадаева западное, латинское христианство было неразрывно связано с социальной жизнью. Он видел в этом прямую цепочку: религия проникает в общественную сферу, влияет на поступки людей, и из этого корня органически вырастает философия, наука, технический прогресс — словом, все блага цивилизации.

В России же, по мнению Чаадаева, этого процесса не было. Всё, что мы имели — лишь заимствования с Запада. Он не спорил с тем, что мы можем взять чужое и даже его усовершенствовать, но у нас не происходило главного «чуда»: когда из самой веры неожиданно рождается глубокая интеллектуальная или философская идея. Отсюда этот его знаменитый вывод: мы как бы одиноки в истории. На Западе религия порождала цивилизацию, а жители Российской империи оказались предоставлены сами себе.

Посмотрите на западные конфликты: даже из Реформации, из столкновений католиков и протестантов в итоге вытекало развитие науки и технологий. А наш Раскол XVII века? Он не произвел в этом смысле ничего.

В этом и заключался специфический «чаадаевский пессимизм». Но это был пессимизм, соединенный с очень глубокой консервативной мыслью. Он призывал открыть глаза на то, что Россия находится в уникальном положении: мы не можем просто пойти по стопам Европы, у нас это не получится — сами культурные основы иные. Чаадаев считал, что нужно смотреть в корень проблемы. Делать вид, что ничего не происходит, невозможно. А пытаться «контролировать Европу», как это делал Александр I, — бессмысленно. Зачем это делать, если мы сами еще не разобрались со своими основами?

Поэтому Чаадаев и считал, что у России «нет истории»? 

Да, для Чаадаева история — это пространство, где действует Божественный промысел. Это то место, где христианство соединяется с социальной жизнью. И тогда происходит чудо: религия начинает напрямую влиять на экономику, на науку, на саму интеллектуальную мысль. В России же он ничего подобного не находил — с его точки зрения, здесь просто ничего не происходило.

Но важно понимать: эта жесткая критика родины — не то, что мы сегодня назвали бы «чернухой». Это не просто желание сказать, что всё плохо, потому что всё плохо. Нет, это была попытка трансформировать свою душевную боль за страну в глубокое историософское послание. Чаадаев словно говорит: «Давайте, наконец, начнем честный разговор о том, что с нами не так».

Чаадаев был старшим другом и интеллектуальным наставником юного Пушкина. В чем они однозначно сходились, а в чем расходились во взглядах на Россию? Как эта полемика повлияла на взгляды самого Пушкина — укрепила его патриотизм и лояльность государю или напротив?

Пушкин и Чаадаев сходились в одном: в России далеко не всё так хорошо, как хотелось бы. Но на этом сходство заканчивалось. Для Пушкина был совершенно неприемлем тот тотальный, ледяной пессимизм, который предлагал Чаадаев. Понимаете, поэт допускал социальную критику — точную, предметную, по делу. Но вот так глубоко закапываться в историю, подключать философию и делать глобальные выводы о том, что Божественное Провидение в России «не ночевало» и Богу вообще всё равно, что здесь происходит, — этого Пушкин принять не мог.

Тут возникает интересный парадокс. С одной стороны, критический взгляд Чаадаева вдохновлял Пушкина. Без этого влияния, наверное, не было бы «Медного всадника» — этой великой поэтизации русского «Левиафана». С другой стороны, очень показательна реакция Пушкина на Радищева. Знаменитое «Путешествие из Петербурга в Москву» ему категорически не понравилось. Пушкин даже написал своего рода ответ — «Путешествие из Москвы в Петербург», где пытался доказать, что всё не так уж и плохо.

Аргументация там была порой наивной. Мол, смотрите, Радищев сам описывает, как крестьянка ставит хлеб на стол — значит, еда есть, всё в порядке! Мы-то понимаем, что людям нужно нечто большее, чем просто хлеб, да и интересы у них пошире. Но Пушкину претили именно эти публичные, резкие, радикальные выпады против российской действительности. Вот этот радикализм он принять не мог.

Тем не менее, фигура Чаадаева незримо присутствовала в его творчестве всегда. И дело не только в образе денди, который во многом перекочевал в «Евгения Онегина». Помните, Онегин у него читает Адама Смита и «умеет судить о том, как государство богатеет»? В то время Адам Смит был не просто экономистом, а самым модным интеллектуальным трендом, и эту черту — живой интерес к новейшим западным идеям — Пушкин подсмотрел именно у своего друга Петра Яковлевича.

Дихотомия «западники — славянофилы» актуальна до сих пор?

Если говорить строго, то классического противостояния западников и славянофилов в чаадаевские времена еще не существовало. Но если взглянуть на вещи шире, масштаб фигуры Чаадаева становится очевиден. Он совершил прорыв: вывел философию из академических стен «в народ».

До него в России философия была сугубо университетской дисциплиной, такой же, как химия или математика. Профессора рассуждали об узких, частных вопросах: прав ли Декарт, как устроено сознание, что такое сущность и явление. Чаадаев же сделал философию публичной. Он задал совершенно иной контур для дискуссий: почему мы живем именно здесь, в России, и чем это обусловлено?

Так возникла наша цивилизационная проблема. Кто мы? Азия? Ближний Восток? Европа? Или что-то уникальное, несводимое ни к чему другому? В XX веке из этого вопроса выросло евразийство — идея о том, что Россия существует в особом пространстве. Да, классическое евразийство со временем себя изжило, появились новые, неоевразийские течения, но сам фундамент заложил именно Чаадаев. Он первым поставил вопрос «кто мы и куда мы идем?» настолько остро и полемично.

Эта дихотомия актуальна и сегодня. Споры о том, куда смотреть — на Восток или на Запад, кто наш истинный сосед и к какому миру мы ближе (к условной Польше или к Ирану) — всё это началось тогда. Парадокс в том, что сам Чаадаев призывал нас прежде всего посмотреть в самих себя. Он хотел, чтобы мы осознали свою реальность, но при этом не скатились в мракобесие или безумие, пытаясь слепо примкнуть к какой-то одной из сторон.

Почему в конце жизни Чаадаев всё-таки поверил в великое будущее России? 

В конце жизни Чаадаев умудрился выступить одновременно и против славянофилов, и против западников. Первых он упрекал в том, что они слишком идеализируют допетровскую Русь — и тут он был абсолютно прав. Западников же он критиковал за пассивность. В их позиции Чаадаев видел какое-то детское желание просто прислониться к Европе, как к теплой печке, и расслабиться, вообще не думая о том, а что мы сами можем предложить миру.

Сильнейшим потрясением для него стала Крымская война. Она подтвердила его худшие опасения. Во-первых, Чаадаев понял, что Европа — это опаснейший противник, конфликтовать с ней глупо. Но и изолироваться от нее нельзя. Единственный выход — диалог. Да, мы вряд ли сможем жить полностью по европейским законам, но разговаривать необходимо. Стоит нам уйти в глухую конфронтацию, Европа объединится, и для России это закончится тяжелейшим поражением. При этом уходить в поиски какой-то «самобытности» тоже нельзя — это путь в абсолютную пустоту.

Чаадаев прекрасно видел пороки Европы. Но именно в этом он разглядел шанс для России. Наша страна — это чистый лист. Мы можем посмотреть на европейские ошибки и просто их не повторять. И тогда эта «немота на наших лицах», о которой он когда-то писал, наконец прекратится, и России будет что сказать миру.

На самом деле, вся философия Чаадаева — начиная с первого «Философического письма» — это история про диалог. Само это письмо задумывалось как провокация, способная заставить общество наконец-то заговорить. Он не принимал революций и не верил в силу оружия. Крымская война лишь доказала ему: попытки решать проблемы «мускулами» ни к чему хорошему не ведут. Нужна дипломатия и честный разговор.