Гурман несчастий. «Бойцовский клуб» Чака Паланика
Тот факт, что «Бойцовскому клубу» (Fight Club) Чака Паланика вот-вот стукнет тридцатник, осознать тяжело. Культовой экранизации чуть меньше, двадцать семь, но и этот рок-н-ролльный возраст хочется списать на розыгрыш. Правда: сюжет о белом воротничке, страдающем от раздвоения личности (надеюсь, спойлером это ни для кого не окажется) и попутно возглавляющем подпольный деструктивный культ, не только не утратил актуальности, но, кажется, ещё сильнее заострился проблематикой. Мы встретились с этой книгой в странный период мировой истории, но перечитываем до сих пор, в дни тотальной паранойи и переигровки смыслов, чтобы найти — правду, жалость, смирение и что-то ещё.
У романа гибкий статус. Хит продаж, воспевший бунт против капитала, симптом масскульта, всеми силами бежавший признания, глобальный мем, выросший из одной искренней боли; противоречие, короче, на противоречии. Чак Паланик, даровитый лунатик, выдумал немало пикантного — от колыбельных до удуший — но только эта история ощущается чем-то хрестоматийным, совершенным, как токатта и фуга ре минор. Видно, пришло извне, невзначай созрело: бессонница, драки, гормоны, IKEA и мыловарение. Как из этого супового набора мог собраться целый манифест — уж, простите, цифрового человечества?
Безымянный рассказчик, которого мы окрестим Джо (сам он, по крайней мере, часто к этому имени прибегает), с пистолетом во рту зачинает свою торопливую исповедь. Книжка и правда короткая, рубленая, осознанно небрежная, будто создавалась у вулкана. Рассказчик знакомит нас с дайджестом недавних откровений: вот он страдает от бессонницы, вот посещает общества анонимных — подставьте что угодно, тут их с лихвой, — знакомится с такой же, как и он, симулянткой Марлой Сингер (в переводе Ильи Кормильцева она Зингер, но ассоциации со швейной машинкой уводят меня в иную степь), зловеще влюбляется, а потом, в разгар сумятицы, заводит дружбу с харизматичным дьяволом Тайлером Дёрденом.
Избыток мыслей, комплексов и неврозов приводит рассказчика к идее Бойцовского клуба: места, где можно выпустить пар старым добрым ультранасилием. Мужики собираются, чтобы подраться, а когда драка надоедает, жмут руки и отправляются в ближайшую закусочную. На пару с Тайлером (до поры до времени) тайные встречи проводятся, расширяются до целой франшизы и вскоре подводят рассказчика к не самому, наверное, приятному инсайту. Пересказывать только портить, да и сюжет настолько известный, что в голове автоматически всплывает та самая песня Pixies.
Где мой разум?
Да, чёрт побери, затерялся!
«Здесь, в полуподвальном помещении епископальной церкви Пресвятой Троицы, заставленном клетчатыми думками из мебельного магазина для бедных, собрались двадцать мужчин и одна женщина. Они стоят парами, обнявшись, и, в основном, плачут. Некоторые стоят, полусогнувшись и прижавшись щекой к щеке, как борцы. Мужчина, оказавшийся в паре с единственной женщиной, положил ей локти на плечи — по локтю на каждое плечо, и рыдает ей в шею. Женщина же, склонив голову на сторону, выглядывает из-под его локтя и закуривает сигарету».
Львиная доля очарования книги — монтаж, язык и ракурсы. Паланик циничен, но по-юношески; горячится, сыплет инвективами, успевая и пококетничать. Богова делянка классных наблюдений, которые постоянно норовят сорваться в цитату для фоторамки или глубокомысленный пост о духовном преображении на Гоа. Эта амбивалентность, во-первых, определила довольно редкую интонацию — Паланик мало на кого похож и тотчас узнаваем чисто по энергетике, — а, во-вторых, и принесла книге невероятный успех. Паланика можно читать и снизу, и сверху, и сбоку, и с припёку: как говорится, сила впечатления ограничена лишь вашими ожиданиями.
Что до языка, то Паланик органически музыкален, умеет натравливать друг на друга существительные и прилагательные. «Когда в крови слишком много эстрогена, у тебя вырастает сучье вымя». Можно подумать, что это заслуга переводчика — ну, как в случае Василия Аксёнова, сделавшего из «Рэгтайма» Докторроу целую эстетическую революцию, — но фраза работает и в оригинале: «Too much estrogen, and you get bitch tits». Дальше по настроению. Этот подростковый максимализм годится только в короткой подаче, этаком маниакальном спринте. «Бледная, как обезжиренное молоко», говорится нам про роковуху Марлу, и снова: тонкий баланс между штампом и находкой.
Роман появился спустя два года после самоубийства Ги Дебора, французского писателя и авантюриста, увидевшего вместо мира «Общество спектакля» (La société du spectacle, 1967) и до того искусно его проклявшего, что мир на мгновение очухался; роман зазвучал по следам гаданий Фрэнсиса Фукуямы, утвердившего — впечатляющая, конечно, самонадеянность! — конец истории, а вместе с ним и теперь уж точно последнего человека. Паланик избывал персональное, и вдруг оказалось, что это персональное созвучно кошмарам миллионов простых людей по всему земному шару, увидевших, что старый мир деформируются, но не понявших, во что конкретно.
«Обугленная скорлупа моего сгоревшего кондоминиума выглядит как космическое пространство, чёрное и пустынное, высоко над маленькими огоньками городских улиц. Окон нет, и жёлтая лента, которой обычно полиция ограждает сцену преступления, полощет в воздухе над пропастью высотой в пятнадцать этажей». Безусловный кризис идей вступил в резонанс с кризисом человечества, ведь и в самом приятном достатке рано или поздно задумаешься о Боге. Действительность героев Паланика изначально безбожна, из неё вырезали сакральность, и неудивительно, что мантрами новых ассасинов становятся довольно грубые обобщения по типу «это всё же лучше, чем нормальная жизнь» или «только потеряв всё, мы обретаем свободу».
Туманный 1999 год, когда эта мощь и запредельность хлынула на киноэкраны, вообще отмечен синхронным криком о помощи: «Бойцовский клуб» оседает на тёмных басовых нотах, «Матрица» (The Matrix) Вачовски томится посерёдке, предостерегая от цифровой дереализации, ну а на самом верху располагается «Красота по-американски» (American Beauty) Сэма Мэндеса, баллада о расставании с иллюзиями атомного века. Всем хотелось припечатать, уязвить талантом взаимную растерянность, но если к последним двум воззваниям публика ещё была худо-бедно готова, то к действительно отчаянному разговору Паланика и Финчера присоединиться могли далеко не все, что и сказалось на удручающих кассовых сборах.
Паланик совместил в своём романе опыт сразу нескольких культурных автономий (трэш, неонуар, коучинг, беллетристика, гонзо-журналистика, мистика, видеоигра), и представил его на суд такому же измученному, обессмысленному современнику, человеку разобщённого восприятия, где запросто сходятся в шахматной дуэли Блаженный Августин и Токсичный Мститель. Если теперь, убаюканным культурой потребления, нам больше нечего желать, то мы возжелаем такое, что и в страшном сне не привидится; глупо же, на самом деле? Глупо. Но «Бойцовский клуб» и не претендует на проповедь или безоговорочную сатиру (вообще, удивляюсь этой интерпретации): он скорее фиксирует частности коллективного подсознательного, его распада.
Сегодня, повторюсь, роман ощущается актуальней из-за целого ряда субкультурных феноменов, что перерождаются в социально опасные движения (те же, положим, инцелы). Паланик гиперболизирует отчаяние, проводит его сквозь ряд намеренных гротесков (мыло это пресловутое, тяжкая физиологичность, попытки выбить почву из-под ног совсем уж неподготовленного читателя болтологией à la «рак кишечника мы делим поровну»), но делает это из абсолютно христианского побуждения: успокоить, отрезвить и, быть может, убедить заново взглянуть на одинокие звёзды. Все тут неправы, и всех, как ни странно, жалко, хоть и обрисованы характеры комиксовато, на бегу: «Она походила на скелет Джони Митчел, который заставили улыбаться и ухаживать за гостями на большой вечеринке».
По своему художественному радикализму «Бойцовский клуб» можно и нужно сравнивать как раз с нашей литературной традицией. «Что делать» (1863) Николая Чернышевского — чем не жест антикрасоты, на всё готовой самурайской отрешённости? Рахметов, думаю, покруче Дёрдена будет — хотя бы в силу покорённой натуры. Я вижу книгу Паланика конечной остановкой русской экзистенциальной мысли — «Записки из подполья» (1864) Фёдора Достоевского напрашиваются в первую очередь, как их тут не вспомнить, — но и дальше проходя, мы встретим достаточно образцов честной, выстраданной эмпирики, которая будет дополнять эту провокационную руладу. Бороться и искать, найти и не сдаваться: для меня magnum opus Чарльза Майкла есть нечто среднее между «Циниками» (1928) Анатолия Мариенгофа и «Дневником неудачника» (1977) Эдуарда Лимонова.
В славянской метели твои друзья, усталый мыловар!
«Нигде ты не чувствуешь жизнь так, как в бойцовском клубе. Когда остаёшься наедине с противником под единственной лампой, окружённый со всех сторон толпою зрителей. Дело не в том, выиграешь ты или проиграешь. Дело не в словах. Вот новичок приходит в бойцовский клуб, и тело его похоже на хлебный мякиш. Но не проходит и месяца, и оно кажется выточенным из дерева. Теперь он способен справиться самостоятельно с любой проблемой. Шум и прочие звуки в бойцовском клубе такие же, как в любом тренажёрном зале, но в бойцовском клубе никто не заботится о внешности. Там выкрикивают непонятные слова на непонятном языке, как в церкви пятидесятников, а проснувшись утром в воскресенье, ты чувствуешь себя спасённым».
Полемична и фигура Марлы Сингер, femme fatale здешнего индустриального болотца. В фильме она потерянная гот-энтузиастка, как-то нехотя отыгрывающая свою инаковость. Ей, по чести, нужен хороший человек рядом и мечта о будущем — даже будет оно не особо солнечным, увлекательности вполне достаточно. В книге же у нас куда более рассыпчатая, сумрачная персона, замыкающая круг двойников и двойниц. Она не провоцирует рассказчика на грех, но в некоем смысле генерирует поблизости неуютные мысли, плодит уильмблэйковскую чуму. «Под кажущейся человеку нерушимой поверхностью вещей зачастую вызревают кошмары». Аналогично хочется сказать и про людей, потому что и «эти терзают глаз».
«Бойцовский клуб» открыл Чаку Паланику дорогу в послушную голливудскую биографию — ведь смог Тим Бёртон оседлать горемычного поняшу готики, а Дэвид Линч — наскоком захватить сюрреализм? Не говоря о десятках менее талантливых, знаменитых, но более чем обеспеченных фамилий. Паланик, тем не менее, предпочёл софитам ясно чем смердящий трущобный переулок, где и продолжил выслеживать неуловимую человеческую тайну. Я встречал мнения о том, что Паланик — автор одной книги, счастье что удачная, — но едва ли могу с ними согласиться. «Уцелевший» (Survivor, 1999) хорошо дополняет картину закрытых обществ и наделён местами пронзительной образностью, сильно отличающейся от монологов Тайлера Дёрдена, а в «Призраках» (Haunted, 2005) элегантнейшая задумка и более чем карнавальное исполнение (не говоря о той самой сцене с бассейном, которую ради красного шокца часто любят повспоминать).
Как творцу, Паланику до сих пор выставляют счёты — за необоснованную жестокость, мусор ради мусора, непонимание нормы и схематичные повествовательные конструкции, — но всё это нормально, если вы много пишете и стараетесь делать это разнообразно. Паланик, при кажущейся наивности его подхода, художник ищущий, и поиск этот не окончился даже после того, как самое главное — и, несомненно, самое талантливое, — свалилось ему на параноидальную голову. «Бойцовский клуб» продолжит впускать гостей ещё очень и очень долго — пока безымянный рассказчик не сменится хранителем Имени и Фамилии, и пока его оголтелые киберпанковые хайку не обрастут сокровенной розой — потому что трепета здесь немало, и ощутим он даже спустя тридцать лет (ох, как страшно летит время!)
«Не знаю, говорю я, не знаю, что последует за этим. И я запихиваю челюсть с блёстками зубов туда, глубже в грязь, волосы, дерьмо, кости и кровь, туда, где Марла их не увидит».