«Ради детей»: почему эта фраза может разрушить семью

Пришла совсем молодая женщина, последний триместр беременности. Кругленькое миловидное лицо, толстая коса перекинута на пышную грудь (боже, так ещё бывает?), пара пигментных пятнышек по бокам довольно высокого лба. Ходит, уже переваливаясь как уточка, носки аккуратных туфелек без каблука при ходьбе поворачивает внутрь.

Я сначала умилилась: ох, такая молоденькая, ребеночек ещё не родился, а она уже пришла к психологу узнавать, как его правильно воспитывать. Сейчас я ей всё расскажу, объясню, успокою…

Потом пригляделась и увидела, что глаза у женщины абсолютно дикие. Тут я испугалась, и сразу совсем другие мысли в голову полезли. Для аборта однозначно поздно. Что с ребёнком? Или что-то с ней самой? Какой-то диагноз?

Села, угнездилась, назвалась Олей.

— Рассказывайте, Оля.

— Он меня не то, чтобы ударил, но вот так вот схватил и потряс. Сильно. У меня даже зубы застучали и на руке синяк остался. Ну и всё. Это я так ему сказала — всё. И всем другим тоже. Правильно ведь? А они меня уговаривают теперь все. Кроме сестры. Она говорит — правильно.

Так. Он — это, вероятно, биологический отец ребёнка. Муж? Сожитель? Просто случайная связь? Нет, не похоже, явно есть отношения. Все, которые уговаривают, — это, вероятно, её родители. А сам-то будущий отец в их число входит?

— Он — это муж? Когда всё случилось?

— Жених, Толя. Мы должны были пожениться два месяца назад. Я отменила всё.

Два месяца назад Толя потряс свою беременную невесту Олю, у неё остался синяк, и она отменила свадьбу. Тут понятно.

— Ваще-то я его сама доводила, конечно, это надо честно признать, — потупившись, сообщила Оля. — Но это ведь всё равно? У меня же гормоны и ваще. Он сильнее… ну должен быть…

«Это смотря как доводила», — подумала я, приглядываясь к Оле повнимательнее.

— Кто вас теперь уговаривает восстановить отношения? Сам Толя? Ваши родители?

— Его тоже. Только сестра на моей стороне.

— Сестра замужем?

— Нет, она вообще замуж не собирается. И детей заводить.

Тогда я бы поостереглась слушать её советы — думаю я. И ещё размышляю о том, что пока не поняла, зачем пришла Оля. Она хочет, чтобы я уточнила детали и подтвердила её правоту, или чтобы я своим авторитетом присоединилась к большинству и уговорила-таки её помириться с женихом Толей. Или она сама ещё не решила? И вообще-то у нас тут есть (ну ладно, скоро будет) ещё и ребёнок… Интересно, это мальчик или девочка?

— Чем эти все аргументируют необходимость восстановления ваших с Толей отношений? — зачем-то спрашиваю я, заранее зная ответ. И вполне неожиданно для себя попадаю в точку. Оля, до этого вроде бы вполне спокойная и даже слегка отчуждённая, вдруг начинает бурно рыдать.

Я жду. У Оли, к счастью, есть в сумке платки. Где-то в середине уточняю: ради ребёнка? Новый, уже мною ожидаемый, всплеск бурных рыданий. Дожидаюсь окончания. Потом начинаю выяснять. Получается достаточно неожиданно.

— Я вам расскажу, — в какой-то момент говорит Оля. — А вы, может быть, кому-нибудь другому потом расскажете — чтобы никто так никогда не делал.

***

Оля приезжая, из Сибири. Родина — что-то вроде очень большой деревни (кажется, на данный момент уже имеет статус города), почти на границе с северным Казахстаном, где живут в основном потомки казаков и каторжников.

Семья — многодетная, четверо детей, но в их деревне это не то, чтоб такая уж редкость. Оля — третья по счёту.

Никто из родителей никогда с детьми ни о чём таком даже близко не говорил, но в деревне всё на виду, и сплетники языки за зубами не особо держат, поэтому Оля знает всю семейную историю.

Мать её любила не отца, а другого парня. Ждала его из армии. Собирались пожениться. Но он из армии подался в Красноярск, с другом, который оттуда родом. От невесты не отказывался, писал: вот устроюсь, заработаю денег, заберу тебя к себе, будем с тобой в городе жить, да шикарно, не как у нас.

Прошёл год, два, третий пошёл. Тот приезжал всего один раз, да и писал всё реже.

У отца — другая история. Ему невеста ещё прямо в армию написала: прости, уезжаю, хочу дальше учиться на библиотекаря и потом хорошо жить, а не в вашем огороде и деревенских сплетнях копаться и за козами ходить. Выучусь — найду себе умного и богатого.

Он вернулся из армии обратно и ходил прямой как палка, смотрел вверх и вперёд и работал с утра до ночи на машинном дворе — через три года умел водить и чинить всё, что с мотором и с колёсами. Всегда чёрные от машинного масла руки и чёрное лицо, то ли не мог забыть, то ли гордость задетая не заживала. В конце концов его мать сказала: нет сил смотреть, как ты себя изводишь. Давай сватать кого.

— Давай, — согласился он, глядя вперёд и вверх и покойно сложив на кухонной клеёнке тёмные руки со светлыми, плоскими, словно отбитыми ногтями.

— Вон Танька у моей сослуживицы из заготконторы в том же положении, что и ты — любила, ждала, да не дождалась ничего. А года идут. Танька красивая, кстати. Я с её матерью поговорю…

— Поговори.

***

Свадьба была по деревенским меркам немноголюдной — ни у жениха, ни у невесты друзей толком не было, они всех сторонились. Только родственники, которые с некоторой натугой пытались веселиться. Тамада говорил тосты, почему-то глядя поверх голов молодой пары.

Почти сразу родилась старшая дочь. Когда мать Оли была беременна вторым ребёнком, приехал из Красноярска её бывший жених — у него там с другом на паях уже было три шиномонтажки и одна бензоколонка. Квартира, уже отремонтированная, машина.

— Эх, — сказал он. — Вон оно как вышло. А я же всё, когда делал, про тебя думал.

— А чего ж тогда молчал? — спросила Таня.

— Да я-то считал, что всё у нас с тобой навсегда переговорено. Чего ж буду заранее хвастаться-то? Думал: вот сделаю всё и тогда…

— А тогда — вот, — сказала Таня, указав на свой живот и годовалого ребёнка, сидящего на куче песку.

Красноярец переночевал у бабушки (его родители тоже перебрались в город) и на рассвете пришёл снова:

— Таня, поехали со мной! А что ребёнок — это ничего. Родится, воспитаем. Потом общих заведём. Я же, получается, сам во всём виноват.

— А второй ребёнок?

— Второй — как захочешь. Можешь отцу и его родичам здесь оставить, можешь с собой забрать.

Таня пошла к мужу:

— Что скажешь?

Он сказал:

— Скажу: как ты решишь. Ты меня не любишь, я тебя тоже. Однако живём, как все люди. Детей вот сделали. Если решишь сейчас — уезжай. Но это уж навсегда, и дочку я тебе не отдам. И кого родишь — хорошо бы тоже потом сюда привезла, пусть в родном доме, с сестрой растёт. А там, что ж — с чистого листа, если тебе, как он с тобой прежде обошёлся, — это всё равно.

Все родственники собрались и стали кричать как птицы.

Таня подумала ещё и всем сказала: я остаюсь. Ради детей. Наверное, так правильно.

Дальше у них родился сын и был большой перерыв, и они жили почти как чужие. Оле рассказывала старшая сестра. Не скандалили, даже не ссорились почти. Но ни любви, ни уважения, ни общих каких-то тем и дел за пределами хозяйства — ничего. Потом как-то их, видимо, отпустило немного, потом был какой-то кризис, когда мать орала на отца, а он бил кулаком в стену и уходил иногда на всю ночь, а потом мать опять сказала: только ради детей! — и как-то всё опять наладилось, и с разницей в три года родились Оля и её младшая сестра. Отец тоже один раз сказал: если уж семья, так пусть будет большая, чтобы дела всё время были.

К взрослеющим детям в семье относились в общем-то справедливо. По хозяйству и мать, и отец спрашивали строго, в учёбу и личные дела не лезли. Никакого баловства, но всё действительно потребное покупали по первой просьбе. Старшая сестра считалась в семье умной, остальные — так… Отчуждение чувствовалось всегда. Оля смотрела на другие семьи, где могли и поругаться, и поплакать, а потом обняться и спеть вместе… — завидовала.

Отец много работал и пил. Пьяным не буянил, ложился лицом к стене и то ли засыпал, то ли просто лежал. Мать бросала на него взгляды с таким выражением на лице, от которого детям становилось холодно и зябко. Однажды, когда старшая сестра уже уехала учиться в Петербург, Оля не выдержала и спросила: мама, если так, то тогда зачем ты с ним живёшь?

— Ради вас, — спокойно ответила значительно постаревшая (оба родителя выглядели старше своего возраста) Татьяна. — У детей должна быть семья, ты разве не знаешь?

Сестра уехала после 9 класса, училась сначала в техникуме, потом в институте и одновременно работала. Сейчас живёт одна, выплачивает ипотеку. Оля просилась к ней с 12 лет. В 15 сестра сказала: приезжай, но жить будешь в общежитии. Оля была на всё согласна. Сестра всегда помогала, этого не отнять, но так же отчуждённо, как было принято в родительской семье, поплакать у неё на груди — об этом нечего было даже и думать.

Брат ушёл на СВО и там почти сразу погиб. «Смертные» деньги родители отложили Оле на взнос за квартиру — поженитесь, родишь, будет где жить.

— Мне не нужны эээти деееееньги! — рыдает Оля.

— Вы были близки с братом?

— Мы никогда в жизни даже толком не разговаривали… Однажды, когда я училась в пятом классе, он избил мальчишку из восьмого, который ко мне приставал, грязно… вот и всё, что я о нас вместе помню…

Самая младшая сестра живёт дома, в деревне, и на вопрос Оли: ну как у вас там? — отвечает: как в склепе.

***

— Я решила: ради детей — это я никогда! Никогда! У нас с Толиком вроде как любовь была… А теперь уж я и не знаю… Но ведь если он руку поднял… А я по психологии читала, что тогда надо сразу уходить. Верно ведь? Верно?

Заглядывает в глаза. Мне её жаль почти до мурашек в носу. И всех остальных участников её истории — тоже. Понимаю, что это совершенно непрофессионально: всеееех — жаааалко! Но вот так.

— Ничего не могу вам, Оля, ответить, пока не поговорю с парнем, — твёрдо заявляю я. — Ну с Толиком этим.

— Это можно, — неожиданно оживляется Оля. — Он там с папой в машине сидит. Сейчас я позвоню.

— С каким папой? Почему — с папой? — удивляюсь я.

— Ну, его отец нас сюда на машине привёз, — объясняет Оля, набирая номер.

Толик с длинной шеей, с острым кадыком и пушком над верхней губой. Го-осподи, сколько же ему лет? Старший — статный мужчина с резкими чертами лица.

— Заходите оба! — решаю я. — Оля, вы пока тут посидите, в коридоре.

***

— Как она его дёргает, доводит, провоцирует — это словами не передать, — говорит отец Толи. — Я ему велел всё терпеть, исходя из её положения. Он мужчина, вот-вот отцом станет.

— Это не только её положение, — возражаю я. — Она по обстоятельствам взросления сейчас ведёт себя как усыновлённый детдомовский ребёнок — проверяет всё на разрыв: что выдержит эта любовь? Она и вправду есть?

— Это всегда так будет? — ломающимся голосом спрашивает Толя.

— Не всегда. Но когда именно кончится, когда она убедится — сказать тебе не могу. Как ты сейчас к Оле относишься?

— Люблю не могу, — быстро отвечает Толик. — Прям совсем не могу. Обеих, — и уточняет. — Там у неё внутри — девочка. Машенька. Если она меня теперь насовсем прогонит или в свою деревню уедет — мне хоть вешайся.

— Анатолий! Не неси ерунды! — строго обрывает отец. И оборачивается ко мне. — Оба глупцы ещё. Не понимают, что должны хотя бы ради ребёнка…

— Не надо! Не надо никогда так говорить! — восклицаю я. — Потому что это для Оли самый страшный перцептивный триггер!

Толин отец поднимает брови, и дальше я пять минут объясняю обоим, что такое перцептивный триггер. Кажется, они так и не поняли. Сама виновата.

— Я тысячу раз извинился, что мне ещё можно и нужно сделать? — Толя переходит к делу.

— Перестань извиняться. И не смей упоминать про «ради ребёнка». Всё ради неё. Не последняя ссора. Но ты, вы вместе будете стараться. Ты петь умеешь?

— Что-о?!

— Потом, когда помиритесь, надо вместе петь.

— Он пел в школьном хоре, со второго по четвёртый класс, — вспоминает отец. Говорит с угрозой. — Если надо петь, споёт. Понадобится — даже спляшет. Хотя бы ради…

— Прекратить немедленно! — прикрикиваю я.

— Простите. Вспомнил. Заткнулся. Буду себя контролировать. И жене скажу, — для верности отец Толи даже закрывает себе рукой рот.

— Позовите Олю.

***

Через пять минут молодые люди уже рыдают друг у друга в объятиях. Толик явно не интеллектуал, и я нешуточно опасаюсь, что он воспримет мой совет буквально, и сейчас они начнут петь. Мы с Толиным отцом смотрим друг на друга поверх их голов. «Скажите, что вам уже надо на работу!» — одними губами шепчу я. — «Понял, сейчас», — так же беззвучно отвечает он.

Им ещё многое предстоит преодолеть, пожелаем же Оле, Толе и Машеньке удачи. Что нам ещё остаётся?