Имя раздора. Что нужно знать о Гражданской войне в России — рассказывает историк Борис Колоницкий

Почему (и как) острый локальный конфликт превращается в гражданскую войну?

Это хороший вопрос.

Я не думаю, что здесь есть одна социологическая схема, потому что гражданская война, как мне видится, — это множество разных конфликтов, которые иногда объединяются под одной идеологической «шапкой». Иногда — не объединяются.

Если «шапка» имеется, участники необязательно выносят туда свои главные мотивы: мы знаем, что Гражданская война была, если сильно огрублять, войной между красными и белыми, но в коммунистической историографии большевики позиционировали её как борьбу классов. Своя правда есть и в такой интерпретации: где-то конфликт действительно был классовый, где-то сословный, в других местах — этнический и даже религиозный. Можно сказать, что «большой» Гражданской войне в России предшествовало множество маленьких вооружённых конфликтов. Некоторые из них мы сегодня тоже можем записать в Гражданскую войну, но это такие очаги, которые совсем не обязательно должны были перерасти в большой пожар.

А что требовалось для «большого пожара»?

В первую очередь, конечно, альтернативные центры власти — и военный ресурс, такую власть подкрепляющий. Я бы сказал, что для современных гражданских войн характерно (и необходимо) развитое гражданское общество. Мы часто воспринимаем гражданское общество как нечто хорошее, желательное, и это правильно, но здесь как с атомной электростанцией: кто умеет управлять и знает, где строить, тот пользуется себе во благо. А если случается ряд проблем, то это становится большой угрозой.

В России начала прошлого века, особенно в ходе Первой мировой войны, сформировалось очень специфическое гражданское общество, которое, безусловно, внесло свой вклад в подготовку Гражданской войны.

В этой связи вы упоминали «комитетский класс».

Это определение я взял у американского историка Аллана Уайлдмана: он писал о том, что члены разных советов, в первую очередь представители военных комитетов, входили в политику — и «забирали» власть. Многие из них не были партийными людьми, но радикализировались на фоне революции: такую военно-политическую школу прошёл миллион с лишним молодых, амбициозных, сравнительно грамотных мужчин. Без них невозможно представить формирование и Красной армии, и будущей советской номенклатуры, и даже некоторых антибольшевистских сил.

В словосочетании «гражданская война» трудно игнорировать второе слово: почему в обществе вдруг возникает высокая толерантность к насилию?

Это ещё одна большая дискуссия — о брутализации. Кто-то может сказать, что таково было влияние Первой мировой войны: якобы это из-за неё простые рабочие, служащие, крестьяне, ремесленники и мелкие торговцы превратились в жестоких вояк, которые привносили свой опыт насилия в политику. Тезис понятный, но эмпирически не вполне подтверждается: один из самых острых европейских конфликтов момента — Гражданская война в Финляндии 1918 года. А Финляндия, как мы знаем, в Первой мировой войне прямо не участвовала.

Я думаю, что одна из особенностей — это фрагментарность, расколотость их политического ландшафта. С одной стороны, в стране была развитая буржуазная политическая культура, сформировалось гражданское общество. С другой — существовала развитая субкультура рабочего класса. Точек соприкосновения в обществе становилось всё меньше, вот они и влезли в свою, очень жестокую войну.

Вы упоминали, что советское государство было создано во многом для победы в Гражданской войне, и война его значительно преобразила. Как именно?

Несколько факторов. Во-первых, очень велика была роль репрессивного аппарата. Во-вторых, искусство пропаганды и создание вокруг коммунистической партии системы общественных организаций. В-третьих, экономика военного коммунизма: там было не очень много коммунизма, зато очень много военного. Большевики ориентировались на так называемый «военный социализм» Германии, где некоторые инструменты регулирования и планирования уже были введены. Определяющим оказался опыт продразвёрстки: без неё не было бы коллективизации, которая тоже очень важна.

Советский Союз как концепция был создан не только вследствие идеологии: отдельные практики большевики заимствовали очень прагматично, другие — легко выбрасывали из своей программы. Если НЭП — это компромисс с крестьянством, то само создание СССР — компромисс между различными национальными группами большевиков, у которых видение будущего этого проекта сильно различалось.

К слову о компромиссе: Василий Шульгин, кажется, говорил, что большевики многое переняли у белых в ходе Гражданской войны.

Если я верно помню, он даже вспоминал слова Петра Первого, который после Полтавской битвы произнёс тост «За наших учителей!», обращаясь к пленным шведским генералам. Ещё больше об этом говорил Николай Устрялов, бывший министр Колчака и идеолог «сменовеховства» (авторы сборника статей «Смена вех» и их сторонники в эмиграции призывали к сотрудничеству с советской властью. — Прим. ред.).

Примеров много. Большевики начинали как разрушители старой императорской армии, и тема антимилитаризма, даже пацифизма, властвовала в некоторых большевистских текстах. Кончилось тем, что на осколках старой армии они построили новую, используя «старых» специалистов — в том числе генералов и офицеров, которые большевикам были, может быть, не очень приятны, зато прекрасно умели выполнять боевые задачи. Большевиков называли «предателями национальной идеи», а потом они занялись восстановлением великой России. Они готовы были душу продать Интернационалу, но со временем Интернационал стал всего лишь инструментом внешней политики России.

Давайте назовём три самых распространённых мифа о Гражданской войне в России.

Во-первых, это представление о политических противниках большевиков как о единой массе: в реальности такого не было. Достаточно вспомнить о так называемой «демократической контрреволюции», то есть о других социалистах — эсерах, некоторых меньшевиках. Во-вторых, это роль интервенции: никто не спорит, что она имела место, без интервенции невозможно себе представить никакую гражданскую войну, но участие союзников в «развязывании» Гражданской войны сильно преувеличено. Безусловно, Россия — огромная страна с самыми разными геополитическими интересами, и политический кризис мог пробудить соответствующие аппетиты, но роль внутренних факторов здесь представляется куда более важной.

В-третьих — уже озвученное мной представление о том, что Гражданская война шла между белыми и красными. Это неверно: и красные имели полутона, и у белых были свои оттенки (хотя оттенки белого и сложно себе представить). А ещё я бы упомянул склонность романтизировать Гражданскую войну различными субкультурами: это характерно и для красной, и для белой версий. В обоих случаях такое стремление, на мой взгляд, оборачивается большой ложью.

За последние 35 лет легко мог произойти белый реванш: не просто же так про Колчака вышел целый фильм с Константином Хабенским в главной роли. При этом очевидно, что исторические симпатии до сих пор находятся скорее на стороне большевиков: в моём родном городе дата освобождения от белогвардейцев до сих пор праздничная. Почему так получается?

Темы революции и гражданской войны неудобны для некоторых вариантов конструирования истории. Сейчас, например, существует мощный вектор, суть которого я бы сформулировал так: «В нашей российской истории всё было хорошо. Мы очень хорошие ребята и всегда имели замечательных правителей». В такой нарратив нормально не вписывается ни революция, ни гражданская война, поэтому им в «истории» просто не находится места: сегодня это не «горячие» вопросы, разве что в отдельных — например, казачьих — регионах.

Если говорить о трезвом взгляде на Белое движение, то мне кажется, что советская культура сделала для этого гораздо больше, чем постсоветская. Вспомните образ белого офицера — героя Высоцкого в фильме «Служили два товарища»: наверное, это враг, но в то же время и значительная личность — со своей драмой и своей правдой. А вот белоромантический миф из фильма о Колчаке — просто калька с советских фильмов о Гражданской войне, только с переменой знака: сегодня зрителя такое не цепляет.

Вы правы в том отношении, что за 70 лет был создан очень большой слой текстов и образов, которые вошли в культуру, — их сложно игнорировать до сих пор. Но перекодировать, теоретически, можно: в вашем примере с городским праздником многое зависит от того, как именно он празднуется, связаны ли с ним какие-то ритуалы. «Старый» праздник может продолжать жить в обновлённой культуре, это встречается сплошь и рядом.

Но есть же пример американской Гражданской войны, где пропорция более «ровная»: южанам вполне открыто симпатизируют многие их потомки.

Меня как-то пробило на эту тему очень сильно: я одно время преподавал в Америке, и со мной там на почве их Гражданской войны случился интеллектуальный запой.

Есть хорошая книжка американского историка Дэвида Блайта, посвящённая как раз раннему этапу памяти о Гражданской войне. Сначала, естественно, это была полная победа северян, и они навязывали свою версию истории — понятное дело, не бескорыстно. Это просто имело некоторое значение для тогдашней Республиканской партии (не путать с современными республиканцами). Когда дело шло к выборам, партийные лидеры били в барабан — и по улицам тут же маршировали ветераны федеральной армии, выторговывая себе пенсии и ещё какие-то коврижки.

Потом произошёл культурный реванш: появилась мощная южная литература так называемой «плантаторской школы», где прошлое Юга до Гражданской войны идеализируется и романтизируется. У нас был похожий тренд «Россия, которую мы потеряли» с мемом про «хруст французской булки». Это почти то же самое, только здесь было, скажем, шуршание плантационного хлопка. Или, не знаю, табака: замечательная цивилизация, где существовали патриархальные отношения между хозяевами и рабами, которые, в общем-то, и рабами не были. Пиком такого культурного реванша можно считать роман «Унесённые ветром» Маргарет Митчелл. Самое интересное, что эту южную историю очень здорово покупали на Севере потомки тех самых солдат федеральной армии, которые громили южные плантации.

Прочной эта версия оставалась до 1960-х, пока в США не возникло движение за равные гражданские права: изначально к столетию Гражданской войны предполагалось устроить всеобщее примирение, но выступления чернокожих сделали такую интерпретацию истории невозможной — по крайней мере, на федеральном уровне. Сегодня отношение к конфедератам очень сильно разнится от штата к штату.

Какие тексты сформировали миф о Гражданской войне у нас?

В своё время это была, допустим, «Как закалялась сталь» Николая Островского, но сегодняшние школьники уже не обязаны читать её по программе. Я бы сказал, что многие люди сейчас смотрят на Гражданскую войну в России глазами Булгакова.

И Шолохова, конечно. Метания Григория Мелехова, который «гуляет» то с белыми, то с красными, то с зелёными, — наверное, самое близкое изображение того, как Гражданская война могла выглядеть изнутри. Всё же идеологические вопросы не так важны, когда твоя задача — просто выжить.

Про выживание — конечно. Вся история Гражданской войны — это история выживания: вспомните Сибирский ледяной поход. У красных были свои моменты: едва ли ваши сверстники читали «Железный поток» Александра Серафимовича, но это ещё одна история выживания людей, военных и гражданского населения, которые пробиваются через враждебную территорию. Рейд Блюхера — та же история. И главная задача в каждом случае — выжить, не умереть с голоду. Поэтому и реакция крестьян на политику большевиков в зависимости от региона была очень разной.

Например?

В хлебопроизводящих губерниях продотряды встречали сопротивление, а в северных, куда продовольствие завозилось, крестьяне добровольно вступали в такие отряды. Что это, если не выживание? Множество примеров, в том числе и из истории моей собственной семьи, свидетельствует о том, что выбор стороны часто был вынужденным. Место жительства, принадлежность к этнической группе и ещё целый ряд факторов автоматически вписывали тебя в какой-то лагерь. У Григория Мелехова был ведь и реальный прототип, и его «колебания» были даже более сложными.

У меня есть одна претензия к «Тихому Дону» — это казакоцентризм. Понятно, что казаки там главные герои, и сложно себе представить историю Дона без казаков, но всё-таки они составляли чуть меньше половины населения области Войска Донского. Там были и другие группы: прежде всего «иногородние» — то есть крестьяне, переселившиеся в область Войска Донского, у которых было значительно меньше земли. По своим обычаям они сильно отличались от казаков, и отношения между ними были натянутые. Даже вполне зажиточные иногородние, вполне себе «буржуазные элементы», сражались против казаков — не потому, что были большими сторонниками красных, а потому, что «враг моего врага…» — мой не друг, конечно, но вынужденный союзник.

Имели значение и этнические моменты: многие иногородние — выходцы из малороссийских губерний, то есть украинцы. В одном из округов они даже составляли большинство. Были и другие этнические конфликты: немалую часть казаков составляли калмыки, и они часто конфликтовали с русскими и украинскими иногородними. Таким образом, первые становились союзниками белых, вторые — союзниками красных. Неудивительно, что лучшие соединения Красной армии (кавалерийский корпус Думенко, затем Будённого) были как раз из этого региона.

Правда ли большевики воевали с дезертирами, чтобы заставить их воевать за себя?

Да, такие случаи упоминаются в книге саратовского историка Посадского про зелёное движение — преимущественно на советской территории, хотя оно было довольно мощным и на белых землях. Сам по себе термин «зелёное движение» в разных ситуациях означал разные вещи, но в данном случае речь шла о дезертирах, которые иногда вооружались, криминализировались. Бои за рекрутирование в Красную армию и правда время от времени превращались в маленькие войны. Когда большевики создавали какие-то соединения, куда включались дезертиры, их как можно быстрее перебрасывали подальше от родной земли, чтобы порвать связь: в таком случае принадлежность к своей дивизии становилась условием выживания. Одному выжить было очень сложно, а тут и продовольствие общее, и какая-то защита.

Мы до сих пор не проговорили: когда всё-таки началась — и когда закончилась Гражданская война в России?

Я убеждён, что хронология не зафиксирована раз и навсегда. Она ситуативна и зависит от исследовательского вопроса. Если мы рассматриваем трансформацию империи, то оправданной кажется «хронология российских гражданских войн» Джонатана Смила: с 1916-го, когда из-за мобилизации на тыловые работы случилось Среднеазиатское восстание, по 1926-й, когда Туркестанский фронт был переименован в Среднеазиатский военный округ (то есть большая война там закончилась). Но вообще для каждого региона периодизация своя: они ведь и входили в Гражданскую войну не одновременно. И масштабная гражданская война тоже началась не сразу: в Ледяной поход Корнилов отправился, имея меньше трёх тысяч штыков — точнее, сабель. А летом 1918 года воевали уже целые соединения.

Правда ли, что многие шли воевать просто за ботинки и шинель?

Такое было: и среди белых, и среди красных. Нередко в этой шинели человек тут же испарялся, дезертировал. Всё зависело от сезона: когда начинались посевные кампании, многих тянуло домой. Осенью урожай собрали — можно воевать дальше. Если ещё и сапоги дадут, то вообще отлично. В американской Гражданской войне это тоже было общее место: там и стороны меняли по несколько раз, но это было более монетизировано — чтобы получать зарплату. В ходе нашей Гражданской войны зарплата, конечно, играла какую-то роль, но важнее было материальное снабжение.

За участие в Гражданской войне платили зарплату?

Конечно, и это было довольно важно. В 1918-м уже шла речь о премиях, отдельных бойцов поощряли денежными выплатами. Другое дело, что деньги стоили всё меньше: куда более практичной наградой были, например, красные революционные шаровары. Когда в 1918 году ввели орден Боевого Красного Знамени, у него была очень непростая судьба, потому что многие солдаты говорили: «Зачем мне это? Мне бы лучше шинель какую-нибудь. Или сапоги». Ценность ордена осознали не сразу.

Вопрос из области альтернативной истории: белым могло повезти больше?

Сложно ответить. Мне кажется, что судьба большевиков висела на волоске в октябре 1918-го. Решающую роль сыграла помощь Германии, с которой был заключён добавочный договор к Брестскому миру: до этого момента немецкие политики (а тем более военные) всерьёз рассматривали возможность удара по большевикам. С одной стороны Германия и её союзники, с другой — Антанта пытается воссоздать фронт Первой мировой на Волге и в некоторых других регионах, опираясь на противников большевиков… Всё радикально поменялось в ноябре 1918-го.

Не менее важная фаза — октябрь 1919-го: битва под Орлом, наступление Деникина, Юденич идёт на Петроград. В тот момент весы ещё колебались. А вот с конца 1919-го белые были обречены: это и повлияло на таких людей, как, например, Устрялов.

Ещё одним поворотным моментом можно считать конец 1920-го — начало 1921 года, когда основные силы белых в европейской части России были уже разбиты, Крым эвакуировали, но началась волна крестьянских восстаний, из которых мы лучше всего знаем Тамбовское. Хотя, например, восстание в Западной Сибири было даже более опасным и масштабным. Тогда же стали происходить восстания в красноармейских частях: много сказано о Кронштадтском, но оно далеко не единственное. Во многих элитных соединениях Красной армии случился кризис, и это пробуждало надежду на продолжение Гражданской войны. Политическое маневрирование и компромиссы большевиков в начале 1921 года были вызваны как раз этими волнениями.

Союзникам было выгодно продолжение войны?

У разных союзников были разные задачи на разных этапах.

До ноября 1918-го, то есть до подписания Компьенского перемирия, главной целью союзников было минимизировать присутствие Германии на Западе. И там предполагались разные сценарии: кто-то предлагал сотрудничать со старыми элитами, кто-то — с большевиками. После окончания Первой мировой ситуация изменилась колоссально. Многие белые, вроде того же Шульгина, впоследствии говорили: «Как же так? Мы же сохранили верность союзникам, и наша борьба с большевиками была войной “за“ союзников. Они обязаны были нам помочь», — но в политике никто никому ничем не обязан, тут действуют сиюминутные интересы. Сначала перекидывать в Россию припасы, обмундирование и оружие было просто, потому что их было полно, а большевиков воспринимали как пустяк: нерегулярная армия, с которой можно разобраться высадкой небольших десантов. Оказалось, что нельзя.

А потом выяснилось, что «дома» куча своих проблем: антиколониальное движение в Индии, антиколониальное движение в Египте. Третья афганская война, которая заканчивается неуспехом. И наконец, война за независимость Ирландии, которая британцами воспринималась как гражданская война. Оставались, конечно, те, для кого помощь России была в приоритете, но пришло время заняться своими делами.

Тем более что повсюду финансовый кризис, безработица. Разным социальным и этническим группам за время Первой мировой успели много пообещать, часто — противоположных вещей. Примерно до 1924 года всю Европу трясло по полной.

Последний вопрос: справедливо будет сказать, что большевики победили, потому что их просто было больше — и воевали они эффективнее?

Историки редко могут ответить на вопрос «Почему?» — за причинно-следственную связь в таких случаях часто выдают личные убеждения. Но в данном случае я бы сказал, что ваша формулировка справедлива. Потому что, действительно, фактор количественного превосходства очень важен. При этом сколько в Красной армии было реальных штыков — большой вопрос: из заявленных пяти миллионов многие просто ели красноармейские пайки. Думаю, несколько миллионов штыков у них было.

Но штыки — это же ещё не всё?

Конечно. Даже просто завербовать такое количество людей было, мягко говоря, непросто: это требовало мощного пропагандистского аппарата. Аппарата принуждения, заманивания. Всех нужно было накормить, переодеть, обуть, вооружить и снабдить боеприпасами. Идеологически обработать: большевики, в отличие от своих противников, уделяли этому огромное внимание.

Сохранились воспоминания Виктора Викторовича Савинкова — младшего брата Бориса Викторовича, известного эсера, террориста и яростного противника большевиков. Он послужил сразу в нескольких армиях: сначала, естественно, в царской, затем в Донской казачьей, а потом его пленили красноармейцы. Затем он перешёл на сторону поляков: был включён в отряды Булак-Балаховича, где Борис Викторович играл большую политическую роль. Воспоминания написаны в эмиграции, во Франции, так что Виктор Викторович ожидаемо ругает большевиков, но особенно интересны моменты, где он всё-таки признаёт некоторые их плюсы: выделяет культурную и просветительскую работу в армии.

Что в неё входило?

Много всего: читки газет для неграмотных, театральные кружки — в общем, досуг. Оказалось, что это очень важно. Ещё он сравнивал переброску по железнодорожному транспорту: в Белой армии даже на меньшие расстояния это был тихий ужас, приходилось платить кучу взяток. А большевики их, пленных белых, довольно быстро перебросили на польский фронт: с обозами, артиллерией, со всем хозяйством. С политотделами, с лазаретами. Так что образ оборванцев, штурмующих цивилизованную Польшу, который в современной польской культуре распространяется, сильно утрирован: не такие уж они были и дикие.

Беседовал Егор Спесивцев