Детям тоже бывает больно. Режиссёр Сойжин Жамбалова — о том, зачем театру честность

«Мальчик и Лули» стал вашей первой постановкой в Няганском ТЮЗе в качестве главного режиссёра. В основе спектакля лежат мифы, легенды, сказки и песни народов ханты и манси. По предыдущим работам видно, что вы много работаете с фольклором, но здесь обращаетесь к традиции других народов. Есть ли для вас разница между работой со своей и чужой традицией?

Для меня не существует понятий «своё» и «чужое» относительно традиции. У меня есть понимание природной идентичности: я сама несу в себе культурный код своей национальной принадлежности, и мне очень интересно рассмотрение этого пласта.

Также мне не очень близко слово «фольклор». Скорее — понятие «миф». Миф всегда имеет отношение к чему-то глубинному, исконному. Это понятие, связанное с вертикалью мироустройства.

Когда я вступила на должность главного режиссёра Няганского ТЮЗа, то подумала, что правильно будет начать путь в новом статусе со спектакля, который исследует мифы и сказки тех народов, на чьей земле мы находимся. Так возник «Мальчик и Лули».

Ваше соприкосновение с этой культурой началось с какого-то конкретного мифа или легенды?

Нет, такого единичного столкновения не было. Я бы сказала, что мироустройство, заложенное в природе народов ханты и манси, очень похоже на мифологическую культуру и природу моего бурятского народа. Безусловно, существуют тонкие различия, и это совершенно разные культуры, но по отношению к наследию ханты и манси у меня есть родственное ощущение.

Мы работали вместе с драматургом Олей Ранжиловой, у которой уже был опыт написания пьесы «Эмгээ» — «Бабушка». По ней мы делали спектакль в Бурятском театре драмы имени Хоца Намсараева, ездили на БДФ и стали лауреатами. Поэтому «Мальчик и Лули» — ещё и наше командное продолжение работы над культурными пластами малых народов.

Эта театральная территория имеет свои законы. Ты всегда рискуешь нарваться на людей, которые ревностно относятся к тому, что ты соприкасаешься с их культурой. Поэтому мы стараемся подходить к таким темам с особой бережностью.

Я всё время говорю: театр ни в коем случае не пытается музеефицировать мифы, легенды и сказки. Он занимается сочинением миров на основе этих прекрасных историй. Для меня истории из мифологии ханты и манси важны прежде всего не как сюжетообразующие, а как смыслообразующие.

Вы сказали о людях, которые ревностно относятся к своей культуре. Вы сталкивались с такой реакцией на свои спектакли?

Да, особенно в начале своего пути в Бурятии, где я десять лет проработала в национальном театре. Хотя, казалось бы, я ведь сама — носитель этой культуры. Но сейчас ко всему относишься спокойнее, опыт закалил.

Моя работа с мифами и легендами на этом не закончилась. Дальше был татарский театр, затем в Казани у нас был прекрасный разовый проект по сказкам народов Поволжья. На эту территорию я с большим удовольствием захожу, но всегда готова к тому, что реакция может быть непредсказуемой.

В спектакле «Мальчик и Лули» важную роль играют сны. Чем вам интересен сон как театральное пространство?

Своей хаотичной структурой и бесконечностью — под ней я имею в виду отсутствие рамок. Сон как мир, в котором нет ограничений, — один из главных для меня мостов в театр.

На сцене границы между системой сна и системой реальности могут быть абсолютно размыты. Отсюда и возникает ощущение вертикали, театральной условности.

Для меня важно, что во сне бессознательное вдруг становится первостепенным. Это помогает свободному сочинению театральной истории.

В «Мальчике и Лули» герой отправляется искать родителей, которых никогда не видел, а в итоге находит себя. Раз вы заговорили о бессознательном, можно ли увидеть здесь бессознательную связь ребёнка с родителями: он узнаёт себя через них, через своих предков? Ведь поиск родителей не обязательно означает поиск себя. Почему в вашем спектакле эти пути связаны?

Мне не кажется, что ребёнок узнаёт себя через родителей. Для меня здесь важен процесс его взросления. Важна не столько точка Б — нахождение родителей, — сколько путь от точки А до точки Б. Родители — это манок, импульс к намерению.

Важно, что становится провокатором, заставляющим человека встать и пойти. Мальчик ведь идёт не один: у него появляется друг — девочка, птица Гагара. Вместе они отправляются в прекрасную птичью страну, чтобы он наконец встретился с родителями.

Меня часто спрашивают, чем мне интересен театр для детей и подростков. А я поняла, что у театра нет возраста. Возрастной ценз аудитории — очень условная единица измерения.

Мальчик проходит путь, на котором взрослеет, становится смелым, обретает любовь и веру в себя. У этого пути взросления совсем не детское лицо. Это будет знакомо человеку любого возраста.

Я как взрослый человек тоже иду с этим мальчиком. У меня тоже есть иллюзия: если я найду ключ к своим страхам, то наконец обрету себя. Но пока я иду, я уже обретаю себя.

Мне кажется, эта история даже важнее для взрослого человека, чем для ребёнка. Ребёнок сам находится в этой плоскости, у детей нет вопросов к герою — в отличие от взрослых.

Как вы показываете на сцене путь взросления мальчика? В чём проявляется эта «взрослость»?

Мы формулировали очень простые вещи, но старались найти для них интересное визуальное воплощение. У нашего пространства в театре нет больших технических ресурсов, поэтому пришлось изобретать. Для нас это был отдельный аттракцион: придумать, как сделать чудо чудом, но из простых вещей.

Главное, что нужно попытаться сделать, — побудить зрителя включить воображение, и всё случится. Нам нужно только помочь ему.

Так же обстоит дело с процессом взросления мальчика, ничего замысловатого в нём нет: он учится доверять себе и другу.

Можно сказать, что он становится взрослым в момент, когда осознаёт свою цель и разрешает себе открыто хотеть найти родителей? Формулирует своё желание. А взросление становится уже инструментом достижения цели. Даже если твоё желание детское — найти родителей, — для него ты должен стать взрослым.

Да, он берёт на себя ответственность, когда обретает желание.

Тогда ребёнок начинает больше слышать, видеть, чувствовать. Он разрешает себе открыться миру. Тогда как взрослый человек уже не всегда может себе это позволить.

Вы уже не первый раз участвуете в Большом Детском фестивале. Что изменилось для вас с первого участия до нынешнего — в отношении к самому фестивалю, собственным спектаклям или зрителям?

Я очень люблю этот фестиваль. Мы с Няганским театром юного зрителя участвуем с большим удовольствием. В этом году — сразу с четырьмя спектаклями. Едем в два города, играем все четыре и в Петербурге, и в Москве. А ещё на фестиваль попал мой спектакль из Самары «Дом, в котором…» — в старшую возрастную категорию. Для нас это большая радость и честь!

У нас с фестивалем уже почти родственные отношения. Последние два года, если не ошибаюсь, Няганский театр постоянно участвует в программе «ЭХО БДФ». Недавно ребята ездили в Челябинск, Благовещенск, летом выступили в Абхазии.

Я искренне впечатлена тем, как всё организовано, до каких масштабов это развилось и выросло. За всем этим стоит труд большого количества людей. Меня восхищают дети в Детском жюри. Со многими мы за это время подружились. Они выросли на моих глазах.

Фестиваль даёт возможность выехать со спектаклем за пределы своего города. В регионах зачастую происходят невероятные, действительно интересные вещи, и эти спектакли достойны того, чтобы их увидело больше людей.

Вы замечали разницу между реакцией зрителей на ваши спектакли в родном театре и на фестивале?

Реакция зрителей — очень азартный момент для меня.

Если говорить о Няганском ТЮЗе, у нас небольшой зал. Поэтому отдельное испытание — приехать на Губернскую сцену МХАТа им. М. Горького и развернуть историю там, где зрителей в десять раз больше. Всегда очень интересно слышать дыхание зала. И московская публика, конечно, совсем другая.

Иногда на гастролях вдруг смотришь на свой спектакль и по-другому начинаешь его ощущать. Тебе казалось, что он уже случился, что ты всё про себя в нём понял. Но именно гастроли дают возможность увидеть: «Ага, можно ещё вот так».

Я вижу, как круто это работает на актёрах. После такого опыта они совершенно иначе существуют в спектакле, иначе его осмысляют.

Вы сказали, что московский зритель другой. В чём именно?

Московский зритель более насмотренный, претенциозный, но при этом более открытый.

Иногда вещи, которые не срабатывают на местного зрителя, внезапно срабатывают на московской сцене. Не знаю, происходит ли это из-за культурных кодов или на каком-то другом уровне. До сих пор опыт встречи с московским зрителем у нас был довольно позитивным, но каждый раз всё происходит по-разному.

«Калечину-Малечину» мы три раза играли в Москве на разных площадках. И каждый раз это были совершенно разные зрители, совершенно разные спектакли. Никогда не угадаешь, что, где и как для кого-то сработает или не сработает.

На БДФ приезжают спектакли из самых разных городов и регионов. Как вы в целом оцениваете состояние театра для детей в России?

Театров юного зрителя много, но хороших спектаклей для детей и семейного просмотра, на мой взгляд, всё ещё недостаточно. Я могу ошибаться, но такое ощущение есть.

Мне кажется, для детского спектакля очень важна честность — по отношению к миру, к себе и к своему зрителю. Особенно ценно, когда на сцене с тобой ведут открытый разговор.

И это касается не только детского, но и взрослого театра.

Мне кажется, вы не случайно делаете акцент на роли честности в детском театре. Детям часто пытаются что-то разжевать, что-то от них скрыть, а они хорошо чувствуют, когда им запудривают мозги. Всем хочется чего-то настоящего.

Согласна. Дети всегда были удивительными и непредсказуемыми, но сейчас это совершенно прекрасное поколение, которым я восхищаюсь. У меня тоже есть дети, и они невероятно умно размышляют. Они быстро считывают, честно с ними говорят или нет.

Как только дети понимают, что им недоговаривают, что к ним относятся как к людям, которые глупее тех, кто стоит на сцене, они сразу блокируют своё восприятие спектакля. Отсюда такая сложная театральная зона: попробуй поговорить с ребёнком через театр, чтобы он тебя услышал. Это всегда вызов.

Некоторые родители стараются уберечь ребёнка от болезненных тем. Не мешает ли это честному разговору в театре?

Почему-то многие решили, что у детей нет боли, а это вообще не так. Не хочется говорить пошлости про травмы, но ребёнок тоже состоит из болезненных точек. И важно с ним говорить об этом.

Есть ли тема, к которой вы пока не решаетесь подступиться в театре, хотя давно о ней думаете?

К счастью, у меня есть возможность размышлять обо всём в рамках театра.

Большой Детский фестиваль проходит с 2018 года под руководством народного артиста Российской Федерации Сергея Безрукова. Фестиваль проводится при поддержке Президентского фонда культурных инициатив и Министерства культуры Российской Федерации.

Беседовала Анастасия Чиркашенко