Все новости

Редакционный материал

Бывает, нагрянешь в родной город. Рассказ

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем новый рассказ Михаила Елизарова из сборника «Мы вышли покурить на 17 лет» (выходит в «Редакции Елены Шубиной»). Михаил Елизаров — прозаик, музыкант, лауреат премии «Русский Букер». Автор романов «Pasternak» и «Библиотекарь», сборников короткой прозы «Ногти» (шорт-лист Премии Андрея Белого) и «Мы вышли покурить на 17 лет» (шорт-лист и приз читательского голосования премии «НОС»)

29 Март 2019 10:33

Кузьма Петров-Водкин, «Новоселье» Иллюстрация: Wikipedia

Бывает, нагрянешь в родной город, из которого сбежал — трудно поверить — пятнадцать лет назад, и вдруг подхватит тебя на улице цепкий, как репей, приятель юности и поволочет за собой на чужое веселье.

Говоришь такому: «Неудобно, Валер, я же там никого не знаю!» — а он тянет: «Зато тебя знают! Рады будут! Вот, ей-богу, обижусь! Зазнался, что ли, в своей Москве?»

Оказываешься в гостях. Сидишь там случайный, мимоходом, персонаж. Твоя глупая книжка (в подарок) брошена на тумбочке у входной двери. Валерка, гад, еще подписать заставил: «Дорогому такому-то от автора».

Так и было. Чинно сел, где посадили, положил в тарелку, что предложили. Светлые люди улыбались друг другу, лету, бытию и всей метафизике сразу.

А в это время над столом покачивался Женька, взрослый человек с фигурой отрока — будто стоял на краю трансцендентальной космической пропасти и готовился к прыжку. За грани и пределы. И солнце, как разбитый желток, плавало в его рюмке.

Неслись к нему весёлые голоса:

— Жень, не надо! Помнишь, что в прошлый раз было?! Помнишь?

Не помню — мотылял маленьким, как рыло, лицом Женька. И обреченно, точно приносил себя в жертву, отвечал:

— Я ж только за здоровье! Я за то, чтобы всем хорошо было! Иначе — не по-людски!

И была женщина рядом с Женькой, из шелковых кружев вся, и смотрела на него, снизу вверх, как на монумент: «Может, не надо, Жень?..» — еле слышно шелестела, словно куст.

Женька возрастом мужик, рост выше среднего. Худой. На Женьке футболка без рукавов — чтобы под руками дышало. Плечи костлявые. Курносый, глаза — сказать бы серые, но ведь они не серые, а серенькие были. Белобрысый. Раньше таких много водилось, а теперь везде мало. Особенно в Москве мало, потому что много других, не белобрысых. Женька тут за столом не чужой, родня из Белгорода.

Медленные секунды покачиваются в Женькиной рюмке...

К моему уху ртом привалился Валерка:

— Вообще-то нельзя ему пить! Скоро такое начнется!..

— Какое?

— Куролесить будет! Всем даст! — Валерка почти влюбленно смотрел на Женьку. — Прикурить и просраться! Тебе для работы пригодится — колоритный материал!..

Женька вознес рюмку ко рту. Сказал, как Гагарин: «Поехали!..» — и выплеснул водку в запрокинутый рот. И всё. Сел и галантно позволил супруге нахлобучить ему в тарелку шапку оливье.

И ничего такого не было — ближайшие полчаса. Паясничал в телевизоре первый канал, по обочине стола из рук в руки плыли расписные фарфоровые лохани с салатами, с красными лоскутьями рыбы, с крапчатой колбасой, с перламутровым салом. Я уже и забыл про Женьку, и мне казалось, что все остальные забыли.

А потом разом вздрогнули двадцать, или сколько там их было, человек. Потому что Женька грохнул об стол худыми, похожими на телячьи ноги, руками — так, что подлетела вся снедь. Громко сказал:

— Тук-тук, *****! К вам можно?! Тук-тук, *****, к вам можно?! — снова пали костлявые руки.

Так начинался аттракцион «Прикурить и просраться».

— Тук, тук, *****!.. — Женька монотонно сотрясал стол, пока кто-то, жалостливый, не сказал:

— Входите!

И Женька как бы заново вошел в пространство праздника. С обеих сторон на него навалились — шелковая супруга и сестра-хозяйка, пытались обуздать: «Женя, тише!» — но Женька стряхнул их, как прах. И вышел из-за стола.

Похожий на беса-именинника, он плясал канкан. Высоко вскидывал ноги в резиновых шлепках, и каждый взлет кривой ноги сопровождало:

— Оп-па, *****! Оп-па, *****!..

Ему понадобились партнеры — их выкорчевывал из-за стола. Чтобы мужики по бокам — так хотел. Когда состоялось трио, он обвис у них на плечах, как раненый морячок.

С женщинами Женька танцевал танго, мелодию гудел сам:

— А мы с тобой о-Пя_ть танцуем! А я тебя о-Пя_ть! целую! Та-та, та-та, та-РА! — та-та-та!

Со стороны это выглядело так, что на ударном «РА» он пытается сломать партнерше спину. Когда те приноравливали позвоночник к его «РА», он хитрил, дольше положенного тянул свое «та-та», а после резко, как из засады, РАкал.

Он был прирожденным тираном. Разделял и властвовал:

— Дай обниму моего Петюню! — и яростно наглаживал холку добродушному и лысому, почти немолодому Пете, а секунду спустя уже низвергал вознесенного фаворита, умело отрыгивая тому в лицо свое имя — по отрыжке на каждый слог: — Же-ня!

И розовый, крупный, в сто кило весом, Петюня кротко улыбался бесноватому придурку.

Сатана из телевизора подкинул фамилию и идею.

Женька неутомимо и зычно, как болельщик, скандировал:

— Бас-ков-****-ков! Бас-ков-****-ков! Басков-****-ков!..

Подходил к каждому гостю вплотную и орал «****кова». Лицо у него оставалось серьезным, даже деловым.

На кухне курили и шептались те, кто еще раньше сбежал от плясок и воплей: хозяин квартиры — интеллигентный мужчина с холеной рыжей бородкой, преподаватель чего-то запредельно технического, и две немолодые женщины — экономика и социальная педагогика. И Валерка еще приплелся.

— Он неплохой, Женька. Сводный брат жены. Где-то в горячей точке служил, — оправдывался холеный. — Когда трезвый — нормальный мужик. А стоит пробку понюхать — и улетает в астрал...

— А где именно он служил? — спросил я, будто это что-то значило.

— Не знаю, — сознался холеный. — В горячей точке. Мало ли их в России было?..

Из гостиной донесся долгий бабий вопль. А потом дребезг посуды.

— Это он за скатерть потянул, — проницательно сказала социальная педагогика.

Холеный махнул рукой, обратился ко мне:

— Я листал один ваш роман, и вы знаете...

В этот момент Женька добрался до кухни. Он оглядел собрание и выбрал меня. Подошел, выкатил мутные, как самогон, белки глаз.

— Басков-****ков!!!

Пронзительный дикий голос вдребезги разнес уши и мозг.

Я сказал:

— Ты  ******[надоел] орать.

Он удивился. Он оторопел и попятился. Оглянулся — призывая всех в свидетели. Да неужели?

Произнес:

— Ого!

Ухмыльнулся и аккуратно, как яичко снес, срыгнул целиком свое «Женя» — исполнил коронный номер.

Была такая передача «От всей души». Примерно так же я его ударил. От всего сердца. По маленькому детскому рылу. Может, и не было чести в том, чтобы бить пьяную паскуду, но удовольствия — вот его было с избытком.

Взвизгнули экономика с педагогикой. Вздернулся, как паяц на нитках, взвыл Валерка:

— Миха, ну, зачем так!..

Женька упал весь — даже шлепки его упали. На полу он раззявлено пообещал:

— Вот я только встану, и тебе ******[конец]. Железно. Только встану!..

Холеный кинулся водружать падшего родственника.

Женька поднялся, чуть постоял, пока не устаканился, а потом хищно цапнул со стола кухонный нож. И выронил. Я снова ударил. И, не давая ему подняться, поволок в коридор.

Из гостиной на шум уже торопилась прозорливая Женькина супруга — на нежной ее щеке алела недавняя мужнина плюха. Увидев, заголосила: «У-ой! У-ой!» Женька орал на все лады «тебе******»: то коротко рявкал, то долго, как ораторию, тянул. За нами бежал, стонал и подпрыгивал Валерка: «Миха, Миха!..»

Я вязал Женьку собачьим поводком — приметил в коридоре у двери, такой метра на два брезентовый ремень. Вязал на совесть, по рукам и ногам, затягивал узлы потуже. Валерка ужасался мне, но добросовестно помогал.

Вся гостиная столпилась в коридоре.

Женька, пока публика собиралась, грозно сопел. А затем принялся изображать контуженного.

Изгибался телом, вздувал жилы на лбу, рвал путы, кричал: «Огонь!» — и гнал в атаку «второй взвод».

Вся эта милитаристская эстрада вызывала сочувственные охи:

— Да развяжите же его! Как можно?!

Меня Женька называл комбатом. Орал:

— Комбат! Обходят, комбат!..

Потом он просто ревел. На одной ноте, как дурак.

— Ему больно, вы ему что-то передавили! — плакала Женькина битая супруга, а ей вторили остальные женщины, те самые, которых он полчаса назад ломал пополам в танго.

Я отвесил Женьке подзатыльник, сказал:

— Заткнись.

И он сразу заткнулся. Взгляд его стал хитрый, потом жалостливый. «Комбата» он заменил на «друга».

— Друг! Ты же мне друг? Ты мне прямо скажи — друг ты мне или не друг?

— Я тебе не друг, — отвечал я.

Он озадаченно поморгал и вдруг просиял:

— Тогда давай дружить! Давай? Ты мне друг? Тебя как зовут?..

Он выглядел присмиревшим и почти трезвым.

— Надо милицию вызывать, — шептались за моей спиной. — Он его искалечит.

Я слышал голос Валерки — он стыдился меня, оправдывался, извинялся, что привел в дом изверга.

— Вы знаете, действительно хватит, — хмуро вмешался розовый Петя. — Что вы себе позволяете?! Это все-таки человек, а не животное. Развяжите его немедленно!

Я оглянулся — они всей гостиной, всем застольем своим осуждали меня.

Я был не просто плохим — я был отверженным. Тем, кто нарушил все мыслимые человеческие табу. Поднял руку на пьяного. Которого, как и всю Россию, — умом не понять и аршином не измерить… Но раньше? Разве раньше бывало иначе? Пьяный всегда был сродни блаженному, юродивому — божьему человеку.

Вот событие далекой юности... Подруга наша Светка утешает чьи-то трясущиеся плечи. Валерка, кстати, там тоже присутствовал, на празднике. А суть в том, что одна девица изменила своему без пяти минут жениху. На балконе. Светка взяла дело в свои руки: «Ты успокойся, Славик. Пьяная баба — ***** не хозяйка...» И как посветлел лицом обманутый жених! Будто впервые за вечер услышал что-то здравое. Действительно, чего это он, дуралей, завелся. Забыл прописные истины: Каин не сторож брату своему Авелю, и не хозяйка ***** своей пьяная баба.

Была проблема, и нет проблемы. Посмеялись и забыли...

А вот московское событие пятилетней давности. Я в книжном работал. Нас трое там было: я, коллега мой Цветков и третья сотрудница — невыносимая Наталья. Однажды довела нас Наталья. И аж сама себя испугалась. Решила, что теперь мы ее точно сживем со свету. Закатила превентивную истерику. И тогда мы крепко задумались, я и коллега Цветков: и верно, не пора ли гнать к черту невыносимую?

Но раньше мне позвонил Натальин муж, Дима. Всей мощью отчаяния обрушился: «Наташку увольняете? Суки! Вы хоть понимаете, что я бухаю?! У нас же ребёнок маленький! А Я БУХАЮ!!!»

Это было созвучно: «Я пишу диссертацию!»

Или нет: «Я воюю!!!»

И я не нашелся, что возразить. Его аргумент обезоруживал. Мы были благополучные тыловые крысы, а он пропивал за нас кровь.

Я сказал Цветкову: «Цветков, мы не тронем невыносимую Наталью. У нее Дима БУХАЕТ...»

Никаких вопросов не возникло у коллеги Цветкова...

А с Женькой благополучно разрешилось. Валера после наплел всем, что я в запое был и себя не помнил: «Пока трезвый — нормальный мужик. А когда в запое — зверь!»

И все стало на свои места. И сразу меня простили за пьяную мою выходку с поводком.

— Он такой, да... Еще похуже Женьки нашего...

Посмеялись и забыли.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
0 комментариев
Хотите это обсудить?
Войти Зарегистрироваться

Читайте также

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Мы продолжаем публиковать отрывки двухтомника «Гремина и Угаров. Пьесы и тексты». Из второго тома мы выбрали фрагмент повести Михаила Угарова «Разбор вещей»
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем фрагмент пьесы Елены Греминой «Не отводя глаз». Прошел почти год после смерти Михаила Угарова и Елены Греминой, двух выдающихся драматургов и режиссеров, основателей и руководителей Театра.doc. К этой годовщине издательство «НЛО» при содействии Фестиваля «Золотая маска» выпустило двухтомник «Гремина и Угаров. Пьесы и тексты»
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем фрагмент книги Расселла Хобана