Последнее усилие Европы

Прослушать Читает Сергей Полотовский

Последнее усилие Европы

  Последнее усилие Европы

Бонус / Дополнительные материалы

Видео
Видео
Максим Кантор читает отрывок из «Последнего усилия Европы»

Смотреть

Максим Кантор читает отрывок из «Последнего усилия Европы»

 

Видео
Видео
Максим Кантор о новом романе

Смотреть

Максим Кантор о новом романе

+T -

«Сноб» получил эксклюзивные права на предварительную публикацию главы из провокационного романа Максима Кантора, написанного от лица секретаря Гитлера Эрнста Ханфштангля. Полная версия романа выйдет в издательстве «АСТ» в конце осени 2010 года.

Поделиться:

Роман писался долго и все еще пишется. Он поделен на три части, и повествование ведется в трех не схожих меж собой интонациях. Глава, представленная читателю, написана от имени секретаря Гитлера Эрнста Ханфштангля. Это историческое лицо, и судьба его изложена здесь достоверно. Более того, реальный Ханфштангль действительно написал нечто вроде воспоминаний, правда, весьма коротких. Я расширил, если можно так выразиться, его мемуары. Я долго колебался, сохранить реальное имя или это будет нарушением исторической правды. Однако, в конце концов, я решил имя сохранить, памятуя об известном прецеденте. Так, Александр Дюма-отец использовал мемуары Шарля д’Артаньяна, реального лица, который стал прототипом всем известного мушкетера. Руководствуясь тем же принципом («история – только гвоздь, на который я вешаю свою картину»), я и поступил. Отмечу, правда, что роман писался с оглядкой на реальную историю и даже с намерением осветить некоторые аспекты, на которые редко обращают внимание. Я имел возможность консультироваться у нескольких крупных военных историков, и они оказали неоценимую помощь. В известном смысле данный роман сюжетно связан с предыдущим – «Учебник рисования». А как именно связан, пусть определит сам читатель.

Роман  готовится к выходу осенью 2010 года в издательстве «АСТ».

Максим Кантор
Максим Кантор

I

Гитлер говорил негромко.

Фраза смотрится неубедительно. История уже написана, а как написана, точно ли, правдиво ли – теперь неважно. Историю пишут победители в назидание слугам. То, что слугам нравилось вчера, они будут оплевывать завтра – потому что так велело новое начальство. Они привыкли видеть Адольфа истериком, выкрикивающим визгливые лозунги. Кто из них знает, чего стоит поднять с колен раздавленную и ограбленную страну, вселять энтузиазм в тех, кто привык к унижению и беде? Да, он иногда кричал – но скажите, кто бы не закричал на его месте? Да, пришло время поражений, и Гитлер закричал еще громче: а как еще было удержать народ от паники, когда фронты рвались, точно ленты серпантина, когда кольцо врагов сжимало Германию, сердце Европы, – и все туже, туже, еще туже?

Тогда, в двадцать третьем, в Мюнхене, он говорил негромко. Речь была спокойной, ироничной. Ирония не оскорбляла, но веселила и легко уничтожала аргументы оппонентов. Чувствовалось, что хладнокровие дается непросто – но он владел собой, управлял клокотавшей в нем энергией. Кто еще умел говорить так? Нет, не только в Германии, но во всей Европе – кто? Полагаю, не найдем ни одного. Иные сравнивают его ораторские приемы с приемами Ленина или Троцкого, иные говорят о Ллойд Джордже. Верно, Адольф многому научился у Ллойд Джорджа, он многое перенял у британцев, и все же его дар истинно германский: слушая Гитлера, я лично всегда вспоминал драмы Шиллера. Если бы я сумел воспроизвести его игру, если бы я мог хотя бы скопировать интонацию! Но, увы, это невозможно. Даже интонации его застольных бесед мне было бы трудно передать, сохранив их значительность и подкупающую простоту. Даже его дежурную фразу, обращенную ко мне: «Ах, милый Ханфштангль, обойдитесь сегодня без ваших штучек», – даже эту простую фразу, умилявшую меня в его устах, я не выносил в исполнении Геринга. Стоило жирному Герману Герингу повторить те же самые слова, копируя интонацию фюрера, как выходила оскорбительная пошлость, и я вскипал. Так неужели возможно воспроизвести длинную речь спустя полвека, если даже одна фраза, будучи повторена спустя полчаса, уже звучит фальшиво?

Рассказывать историю заново трудно, тем не менее следует попытаться. В конце концов, кому как не мне, пресс-секретарю и близкому человеку, рассказать то, что выпало из поля зрения историков или – что вероятнее – нарочно было забыто.

Оговорюсь: я отношусь к воспоминаниям лиц, приближенных к вождям, с презрением. Воспоминания личных парикмахеров, дворецких и дуэний меня всегда смешили. Бедные лакеи – им казалось, что они лучше других поняли своего господина, оттого что знают детали его интимного гардероба. Психологию камердинера, знающего подноготную великого человека, описал еще Гегель, а новейшая история не устает подбрасывать нам примеры подобного тщеславия. Помните мемуары свиноподобного батлера злосчастной принцессы Дианы? Создавалось впечатление, что у бедной принцессы не было человека ближе, нежели уродливый толстяк в ливрее, – только ему поверяла барышня движения своего сердца. А лорд Мортон, личный врач Черчилля? Вот кто поистине выиграл Вторую мировую войну! Послушайте-ка его беседы с сэром Уинстоном – и вы поразитесь компетентности этого главнокомандующего клистирными трубками. «Что нам делать с Балканами, Черчилль?» – «Пока не знаю, Мортон!» – «Вопрос поставлен остро, сэр Уинстон!» Ну не комедия ли?

Полагаю, мои записки совершенно другого рода. Вы спросите, что дает мне право говорить так, принципиально отделяя себя от лейб-медика и батлера? Ответ прост.

Дело в том, что у меня и Адольфа была общая страсть, сблизившая нас еще до известных мюнхенских событий мая двадцать восьмого, до тюремных месяцев в Ландсберге, до триумфального тридцать третьего, до всех тех величественных и злосчастных явлений, что потрясали мир в течение двенадцати лет. Мы стали единомышленниками задолго до возникновения программы национал-социализма, и в куда более интимном смысле, нежели соратники по НСДАП. И верен ему я был иначе, нежели те, что клялись в верности, вскидывая руку в пошлейшем приветствии «Хайль Гитлер!». Надеюсь, Адольф понимал это так же отчетливо, как понимал это я; во всяком случае, наше общение обходилось без вульгарных ритуалов, которые тешили мелкие души его приближенных. Геринг и Гесс, те любили парады, щелканье каблуков, перетянутые ремнями талии гвардейцев, руки, салютующие вождю. Неужели вы думаете, что Адольф, проходивший практически всю свою жизнь в мешковатом пиджаке с длинными, точно у Пьеро, рукавами, – неужели похоже, чтобы он всерьез относился к придворной акробатике? То, что сближало нас, было возвышеннее – и одновременно сокровеннее. Я говорю об искусстве.

Мы были разными людьми, и мой опыт не равнялся опыту Гитлера. Я не был на войне, не видел передовой, он же не знал того, что дает мирная жизнь в богатом доме. Однако наши пристрастия совпадали в главном. Я, англосакс (таковым себя всегда ощущал, а половина моей семьи и поныне проживает в Новой Англии), и немец Адольф оказались охвачены единым порывом – произошло это благодаря искусству, властной силе прекрасного. Гитлер был одаренный художник и подлинный ценитель красоты, а я, хоть и не рисовал сам, всю энергию ранних лет сосредоточил на искусстве. Моя семья в течение многих поколений вела торговлю художественными репродукциями – и владела знаменитым магазином академического искусства в Нью-Йорке. Как один из владельцев магазина я должен был совершать длительные поездки по музеям Европы, выбирая те шедевры, которые мы могли бы воспроизвести и тиражировать для публики. Это совсем не просто – выделить из необъятного мира культуры именно то, что сможет увлечь любого зрителя, что разойдется массовым тиражом.

Страсть к живописи была моей основной страстью, и Гитлер, почитатель Ренессанса, разделял ее со мной. Многие часы провели мы в Мюнхенской пинакотеке, разбирая детали в картине Рембрандта «Мужчина в золотом шлеме» и рассуждая о Микеланджело – подлинном кумире Адольфа. Говорю «рассуждая», поскольку в Мюнхене, к сожалению, нет работ великого флорентинца, и нам приходилось обсуждать не сами работы, но величие планов мастера. Не статуи, не фрески, не купол Святого Петра, но великий социальный проект мастера, его глобальный замысел – воскрешение классики – вот что было темой наших бесед. Проектирование классики. Величественный проект! Думаю, именно тогда, из наших разговоров о Микеланджело, и родился образ города, который Адольф доверил воплотить Шпееру. Нет, даже не так. В этих беседах мы словно выкликали новый талант, создавали образ художника будущего. Шпеер был вылеплен нашей фантазией, создан по образу и подобию наших кумиров, он не мог не прийти.

Гуляя по набережным Дуная, мы строили в воздухе величественные античные дворцы, возводили палладианские виллы. Разумеется, без политики не обходился ни один разговор, но искусство и политика перекрещивались в беседах – и как, скажите, создать проект великого государства, не представив его зримо: с площадями, триумфальными арками, колоннадами?

– Знаете, – сказал однажды Адольф, – чего не хватает нашей культуре? – в обычной манере, он заговорил сразу о главном. – Нам не хватает античных пропорций. Мне как художнику ясно: мы должны учиться у Витрувия, в первую очередь политики. Меня раздражает эта аргументация бакалейщиков, ловящих грошовую выгоду. Они привыкли мерить историю по своим убогим кухням и палисадникам. Согласитесь, что, находясь на площади Капитолия, гражданин ведет себя иначе, нежели во дворе лавки герра Нойманна.

Я рассмеялся.

– Вы ничего не знаете о герре Нойманне! Вы даже не покупаете его сосисок!

Я отлично представляю всю семью. Наверняка Нойманн – это человек с большим животом и висячими усами. В юности был спортсмен, а сейчас тушит капусту. Фрау Нойманн – запуганная женщина, каждый день пересчитывает деньги. У нее красное лицо и маленькие серые глазки. Их дети… Видите эту неразвитую девочку с крысиным хвостиком вместо косы? Ее наверняка зовут Анна-Мария, она мечтает стать певицей. Но не станет, потому что мать поставит ее к прилавку… Моя бедная Германия, бедный ограниченный народ!

– В самом деле, – сказал я тогда, – трудно стать великим человеком, если упираться носом в чан с капустой.

– Представьте, Ханфштангль, – говорил мне Адольф, – что вместо уродливой мещанской постройки с геранью на окнах мы возводим виллу в духе Палладио. Видите? – рукой он очертил контур здания. – Колоннада, портик, стройные пропорции. Не правда ли, это меняет весь пейзаж? Ах, милейший Ханфштангль, понимаете ли, как величественна наша задача? Принося в нашу действительность образец классики, мы задаем такой масштаб, по отношению к которому все детали будут пересмотрены.

 

Максим Кантор
Максим Кантор

II

Сегодня мало кто помнит простой факт: газета Vlkischer Beobachter своим существованием обязана нью-йоркскому магазину «Академическое искусство». Да, это именно так, а – согласитесь – не будь этой газеты, и политический успех партии оказался бы под вопросом. Адольф сетовал, что четырехстраничный листок, выходящий раз в неделю на плохой бумаге, не может привлечь людей и выполнить задачу организатора коллектива. И тогда я продал часть своих акций, сделав возможным ежедневное издание полноценной газеты. Для меня это было естественным шагом: я знал, что именно искусство должно лежать в основании Нового мира. Так и получилось.

Извините, этот материал доступен целиком только участникам проекта «Сноб» и подписчикам нашего журнала. Стать участником проекта или подписчиком журнала можно прямо сейчас.

Хотите стать участником?

Если у вас уже есть логин и пароль для доступа на Snob.ru, – пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы иметь возможность читать все материалы сайта.

Комментировать Всего 16 комментариев

Максим, роман станет настольным справочником. Тем для обсуждений и разговоров. Для того, чтобы это и так рассказать, надо обладать знаниями и памятью своего отца. Это книга двух поколений. Первое впечатление, читал через абзац.

Вы правы ! Мне кажется, роман Максима Кантора, это текст большого художника,

текст, который пробуждает неожиданные мысли.

Например, у меня при чтении вдруг возник вопрос : знал-ли Гитлер работы Малевича?

Любимые цвета супрематизма : белый, красный и чёрный - и они же,

- цвета флага со свастикой...

Спасибо Вам. Виталий! От Вас - очень приятно.

Ну да, согласитесь, что свастика - совершенное произведение супрематизма. В этом смысле нарукавные повязки, и вообще вся эта зловещая знаковая аттрибутика словно выполнена по эскизам Малевича и Экстер.

Смешное и страшное совпадение. Впрочем. сам термин "супрематизм" звучит пугающе, подавляюще.

Я думаю, что с точки зрения стилистической периодизации, -

и супрематизм, и красный флаг со свастикой,

историк может отнести к тоталитарному "арт - деко".

Но всё таки интересно - знал-ли Гитлер работы Малевича?

Например, известно, что он интересовался культурой Советской

России, даже читал (в переводе) рассказы Зощенко.

Спасибо Вам большущее, Сергей! Постараюсь Вас не разочаровать.

Мне текст почему-то напомнил прекрасную пьесу Юкио Мисимы "Мой друг Гитлер". В Гитлере по понятным причинам привыкли видеть бесноватого фанатика. Но здесь мы видим другого Гитлера - наследника и страшную точку в истории европейской цивилизации. Гитлера - поклонника идей Ренессанса, ценителя греческой и римской культуры, последователя Витрувия и Леонардо. Именно так понимали Гитлера величайшие философы 20 века. Именно это имел в виду Хайдеггер, когда говорил о "внутренней правде национал-социализма", и Жак Деррида, который считал Гитлера финальным эпизодом в развитии европейского гуманизма. Однако эта точка зрения редко находит место в художественных текстах. Разве что у того же Мисимы. Не хочется признавать, что Гитлер был европейцем, движимым, как ни страшно это признать, как раз теми "гуманистическими идеалами", которые провозглашает и современная европейская цивилизация. За Гитлером стояли мечты величайших мыслителей и художников о совершенном политическом устройстве: Ницше и Вагнер, Данте и Гегель, Гердер и Гете. Текст Кантора, разумеется, не просто повторение мыслей философов 20 века о нацизме как "завершении" Европы - мыслитель и поэт, как говорил Хайдеггер, "стоят на разных вершинах", а Кантор, конечно, в большей степени поэт, и на многие вещи заставил меня посмотреть по-новому. По-моему, это - лучшее из того, что когда-либо было опубликовано на "Снобе". Текст, конечно, дополняют зловещие иллюстрации на тему "Заката Европы". В связи с этим у меня вопрос: "Three philosophers" - это кто? Первый вроде Ленин? Второй - Хайдеггер? А по середине?

Спасибо Вам, Алексей. Три философа - реплика на известную Вам картину Джорджоне. Помните: там иудей, мусульманин и христианин. Здесь скорее так: автор утопии и мечтатель - и прагматик, экзистенциалист. Посередине - дьявол, с головой из супрематического квадрата. Слева и справа - философы, которых я лично знал, оттого мне легче было их нарисовать. Подставить имена Ленина и Хайдеггера можно, но думал я об иных людях. В целом же, это обобщение, и почему бы не видеть на картинке и Хайдеггера)))

Свободной манерой, ожиданием ума у читателей заставил вспомнить Л. Гумилёва

Екатерина Егорова Комментарий удален

Две мысли по прочтении:

1. Неудивительно, что в настоящее время в мире так привлекателен образ Гитлера.

2. Не было бы Гитлера, был бы другой Гитлер. (То есть он- порождение сложившегося мира).

Но вот вопрос, Максим, а интерес к гитлерству можете вспомнить, когда по времени возник? Или оставался всегда таким же интенсивным, как сейчас?

... как трудно было это читать... голова лихорадочно искала возражений, аргументов... и не находила... 

И снова я понял - надо отойти на шаг назад, не спорить...Надо снова сказать себе: все аргументы, все действия, вся идеология в защиту расы, нации, нацональности - мне глубоко чужды (если не отвратительны). Только человек - один, каждый - сосед, коллега, ученик, член семьи, старик, ребенок - достоин того, чтобы я его защищал, помогал ему... как только лицо этого человека исчезает из поля зрения - появляется ПОЛИТИКА - синоним БЕСЧЕЛОВЕЧНОСТИ

Максим - прекрасно ,нет слов ....

Заранее извиняюсь : имя  Геринга  - Герман ( в I главе Генрих ошибочно)

В названии газеты,видимо, не проходит вторая буква "о умляут" , тогда - Voelkischer Beobachter - такое написание также верное.

Разумеется, Герман. Не знаю, откуда ошибка. Этот текст из издательства, где читают корректоры - роман большой и, разумеется, все имена тысячу раз проверяли. Должны были проверять.

Максим, по-настоящему, здорово! Очень захотелось уединиться с Вашей книгой, и чтоб никто не беспокоил, и прочитать ее залпом, а затем перечитать особенные места:-)

Максим,спасибо за роман.Очень интересно и особенно  важно сейчас.

На Ваше сообщение мне не удалось ответить,так как случайно нажала не ту кнопку и оно удалилось из списка.Поскольку у Вас здесь нет функции-"отправить сообщение"- отвечу здесь;Фамилия у нас с упомянутым Вами человеком довольно редкая и я думаю, что мы все где-то  и как-то родственники.)

Но близкими родственниками не являемся, иначе мне,конечно же, бы было известно об этом.

первое впечатление - очень надуманный текст. возможно это потому, что, видимо, в отличие многих, кто хвалит, мемуары Ханфштангля я прочитал более года назад. впечатление от них  довольно сильное, чтение легкое (он ведь как пресс-секретарь владел пером). поэтому затея интерпретации - сама по себе очень рискованная, несмотря на первый творческий импульс, вызванный желто-черным оригиналом.

Спасибо, Максим! Как понимаете, мемуары Х. я тоже читал - они коротенькие, малосодержательные. Сделал из них что-то другое, фамилию, да, использовал. Возможно фамилию изменю при публикации, пока не решил.

Самые
активные дискуссии

СамоеСамое

Все новости