Ирина Ясина: 
Я писала для нытиков

+T -

В 2011 году журналистка, правозащитница, экс-глава фонда «Открытая Россия» и бывший член президентского совета по развитию институтов гражданского общества Ирина Ясина опубликовала журнальный вариант автобиографической повести «История болезни». Необыкновенно искренняя и пронзительная история женщины, которой в тридцать пять лет поставили диагноз «рассеянный склероз», стала одним из самых ярких литературных событий года. Дополненная книжная версия повести должна выйти летом в издательстве Corpus. «Сноб» публикует новые главы и интервью с автором

Поделиться:

 

Иллюстрация: Юля Блюхер
Иллюстрация: Юля Блюхер

 

Отрывки из книги «История болезни»

2006 год

После разгрома «Открытой России» было что вспомнить, о чем ностальгировать… Как не хотелось переезжать в самом конце 2001 года в предназначенное для нас помещение в Хохловском переулке с уютного Трехпрудного, где мы уже вовсю штамповали журналистские семинары. Мы были сами себе хозяева. Да и размах работы в будущей «Открытке» был не вполне понятен.

Извините, этот материал доступен целиком только участникам проекта «Сноб» и подписчикам нашего журнала. Стать участником проекта или подписчиком журнала можно прямо сейчас.

Хотите стать участником?

Если у вас уже есть логин и пароль для доступа на Snob.ru, – пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы иметь возможность читать все материалы сайта.

Комментировать Всего 20 комментариев

Наверное, самое сильное впечатление от книги – это позитивный заряд, который она несет, несмотря на то что речь в ней идет о неизлечимой болезни. Сколько времени вам потребовалось на то, чтобы создать этот позитивный заряд в себе?

Эту реплику поддерживают: Наташа Вольпина

Диагноз мне поставили в 1999 году, а написать книгу я решила в 2010-м. Собственно, все это время и ушло на то, чтобы поменять мое отношение к происходящему. Два первых года были самыми тяжелыми. Я мечтала вернуться в прошлое, не принимала того, что происходит, то есть заняла совершенно неправильную позицию. И это при том что физически я в то время собой еще полностью владела. Ну, немного немела нога, и все. Но внутри творилось что-то ужасное. Ощущение катастрофы, которая завтра неминуемо произойдет, не оставляло ни на секунду.

Говорят, человеку нужно полтора-два года, чтобы адаптироваться к самому страшному. К смерти близких, например. Или у меня есть несколько друзей, которые были вынуждены сейчас эмигрировать из России, – вот уже полтора года эти люди сидят на чемоданах и ждут, когда они смогут вернуться. Вероятно, белые эмигранты столько же сидели в Париже и ждали, когда падут большевики. Не знаю, но факт в том, что этот период надо как-то пережить, а потом очень медленно и болезненно, но начинаешь приспосабливаться.

Болезнь – самое страшное, что с вами произошло? Как вы вообще ее воспринимаете?

Что такое самое страшное, никто из нас не знает и не дай Бог это узнать. Мама одного мальчика-инвалида мне как-то сказала: «Тебе повезло, что ты сама болеешь». И на это нечего возразить, поскольку, если что-то происходит с твоими близкими, это действительно гораздо страшнее… А к болезни я отношусь как к спутнику, с которым не расстаешься ни на секунду и который будет с тобой до самого конца. Он очень мешает, ограничивает, но он же и мобилизует. Я думаю, что, когда человек сталкивается с такой болезнью, у него есть только два пути: либо оставаться молодым ментально, при том что физически ты стар, либо очень быстро повзрослеть, внутренне состариться, помудреть. И я благодаря болезни в очень сжатые сроки помудрела. Наверное, без этой мудрости у меня не появилось бы тех друзей, которые есть сейчас: Людмилы Улицкой, Георгия Чхартишвили… Им просто неинтересно было бы со мной разговаривать, мне так, по крайней мере, кажется. Болезнь перекроила мою жизнь, но, наверное, не в худшую сторону. Моя мама любит ругать моего бывшего мужа, дескать, какой он плохой – бросил меня в самую тяжелую минуту. На это я ей отвечаю: «А представляешь, если бы он остался? Ведь это было бы в сто раз хуже».

Почему вы решили о болезни написать?

Я написала книгу буквально за два месяца. Это было то страшное лето 2010 года, когда все вокруг горело и делать было особенно нечего, – обычно летом хочется сбежать куда-нибудь на природу, а тут какая природа? Сидишь дома в обнимку с кондиционером. И я как-то совершенно естественно начала писать. Как говорит Жванецкий: «Писть и псать нужно, когда уже не можешь терпеть». Так вот я уже не могла терпеть и носить все в себе, мне нужно было выплеснуть наружу накопившееся.

Глава про вашу работу в фонде Михаила Ходорковского «Открытая Россия», которую мы публикуем, написана совсем недавно. Почему вы не включили этот эпизод в первоначальную версию? Насколько я понимаю, это очень важный период в вашей жизни.

Я же неопытный литератор – журналист, а не писатель – и не приспособлена к большим форматам. Писать длинно я не привыкла, в новостных агентствах меня приучили к краткости. Я считала, что и так написала очень много – это раз. А два – я как журналист, конечно, недоработала: мне казалось, что все и так всё понимают. Ну что я буду объяснять, кто такой Ходорковский? Мне-то все ясно. Но потом все же я дотумкала, что это мне понятно, поскольку я была близко, свечку держала, если угодно. А люди не понимают, почему он хороший или почему плохой. Собственно, по той же причине мне сначала не понравился фильм Сирила Туши «Ходорковский»: мне показалось, что там все слишком очевидно. То есть получается, что изначально я писала в расчете на некоего «продвинутого пользователя». И если про рассеянный склероз я все-таки умудрилась что-то объяснить и рассказать, то ко множеству прочих реалий из окружавшего меня мира не дала никаких пояснений. Кто такие Гайдар или Касьянов, например? Человек в восемнадцать лет может вполне не знать этого. А ведь мой текст читают самые разные люди, и для них нужны хоть минимальные, но все же комментарии. Я это поняла, когда пошли отклики на текст. Своим количеством они меня просто поразили – были тысячи писем. Вот тогда я поняла, насколько разнообразен, оказывается, читательский состав «Истории болезни».

Вообще теперь, когда я села из журнальной публикации делать книжку, мне захотелось многое добавить. Но не размышлений, а именно событий. В первоначальном варианте я очень мало писала о политике и моем в ней участии. А сейчас мне кажется, что было бы любопытно рассказать, например, как я собиралась баллотироваться в депутаты. Или про Медведева. Я ведь была членом совета по правам человека при президенте, встречалась с ним, жала руку…

Кого вы изначально представляли в качестве читателя?

Если честно, я совершенно не представляла себе ни возрастной, ни социальный состав возможной аудитории. Я писала для людей, которые жалуются. Потому что мне страшно надоело повторять, что хватит ныть по пустякам. Множество людей вокруг меня постоянно жаловалось: «Ой, голова болит, нет сил терпеть», «Ой, с мужем поругалась, жизнь окончена». Мне было очень тяжело реагировать на такие охи-ахи. Делать вид, что я сочувствую, не получалось, и в какой-то момент хотелось сказать: «Да фигня. Отделяй мух от котлет, как учит наш будущий президент. Это не проблема, об этом вообще не стоит задумываться. А настоящие проблемы – они другие». Вот, пожалуй, для таких нытиков я изначально и писала.

Возвращаясь к Ходорковскому: вы поддерживаете с ним связь?

Да, иногда я ему пишу. Слава Богу, есть адвокаты, они передают от него весточки. Вообще, там, в тюрьме, он очень потеплел. Теперь он уже не тот холодный начальник, которого я когда-то знала и побаивалась. Ведь он был крут. Одним взглядом мог на место поставить – казалось, он все видит насквозь. Да, сейчас он оттаял, стал раним, и в моем восприятии он друг или даже родственник.

Ваша книга написана, как кажется, предельно откровенно. Насколько трудно для вас было так открыться?

Я вообще по натуре очень открыта. Для русского человека даже, наверное, слишком открыта – все-таки после столетий доносов, казней и репрессий мы предпочитаем быть закрытыми, и искренность у нас не в заводе. В какой-то момент, отвечая на вопрос, почему мне интересны только мемурары и совершенно не интересны романы, я поняла, что меня привлекает именно искренность, человеческая история. То есть мой жанр – документальный. Поэтому быть открытой и искренней в своей книге мне не было трудно, я не делала для этого никаких усилий. Я считаю, что стесняться вообще нечего. То есть нет такого в моей жизни, чего бы мне стоило стесняться.

«История болезни» стала финалистом премии НОС, но жюри в результате отдало главный приз другой книге, а вам это решение показалось обидным…

Тут дело не в премии, а в процедуре обсуждения моей книги, которое предшествовало объявлению итогов. Книгу, написанную, простите за пафос, моей кровью, моими страданиями и взывающую к состраданию – не к жалости, а именно к состраданию, – очень холодно и жестко разбирали люди, к этому состраданию совершенно неспособные. Разбирали с позиций эстетской литературы, к которой эта книга никак не относится, потому что она не про эстетство, а про жизнь. Я оказалась к этому совершенно не готова. Как не готово было к появлению инвалида-колясочника и само помещение лектория Политехнического музея, где проходила церемония. Оно совершенно не приспособлено для инвалидов, и я чувствовала там себя полностью беспомощной. Если бы мне все же пришлось подняться на сцену, каким-то людям из зала нужно было бы на руках втаскивать меня с коляской. Тем не менее мне как финалисту полагается денежная премия – сорок тысяч рублей, и я собираюсь пожертвовать их на кошачий приют. Старушкам ведь принято любить кошечек…

Вы планируете выпустить книгу только в России?

На самом деле мне бы очень хотелось перевести ее на английский тоже. Потому что ситуация, когда ты неожиданно остаешься один на один со своей болезнью, она, несмотря на все различия медицинских систем, все же интернациональна. Но придется, конечно, еще раз все переделывать, ведь на Западе никому не интересно читать про нашу политику, наши внутригосударственные дрязги. Там нужна мелодрама в чистом виде.

Помогли своей книгой одной матери

Ирина, я очень рада, что у меня есть возможность вам лично сказать СПАСИБО. Одному (как минимум) человеку Вы точно помогли своей книгой. У моей коллеги заболел рассеянным склерозом молодой 24-летний сын. Причем сразу в достаточно сильной форме. Сейчас на экспериментальном лечении (по какой то квоте Минздрава)

Дело не в этом. Повесть помогла в первую очередь ИМЕННО ЕЙ, Она, сказала, что благодаря Вашему тексту лучше поняла ЧТО И КАК сын может чувствовать. У них наладилось коммуникация. Сам сын пока книгу читать "боится".

Она не участник СНоба, поэтому я просто передаю Вам от нее (и от себя) большое человеческое спасибо

А для меня Вы прежде всего фигура поддерживающая М.Ходорковского. Для меня это очень много значит. Мне лично очень надо, чтобы этот человек скорее вышел из тюрьмы. Как будто бы тогда "рухнут стены невидимой тюрьмы, в которую мы все попали".  И что-то реально изменится...

Здоровья Вам и большой удачи

Я благодарна Вам за вашу жизнеутверждающую книгу. За откровенность, силу и слабость, борьбу и победу разума над паникой. Такие книги нужны и больным, и здоровым.

А по поводу перевода на английский, я бы не стала переделывать. Мелодрамы в чистом виде у них есть, а вот драма на фоне российской реальности- это уже более  интересно. Так мне показалось в ходе общения.

Спасибо Ирина!

СамоеСамое

Все новости