Непереводимая игра слов

Прослушать Читает Сергей Полотовский

Непереводимая игра слов

  Непереводимая игра слов

Бонус / Дополнительные материалы

Видео
Видео
Александр Гаррос о том, есть ли в России своя Джоан Роулинг

Смотреть

Александр Гаррос о том, есть ли в России своя Джоан Роулинг
+T -

За последние двадцать лет русские стали делать много того, чего не делали раньше. Например, жить в Гоа – или в Голливуде. Например, покупать недвижимость в Лондоне – или концерн Opel. Но кое-что они делать перестали. Они перестали писать международные бестселлеры, как писали их и при самодержавии, и во времена СССР. Впервые за последние полвека русская литература, с ее мировым копирайтом на «русские вопросы» и «русскую душу», выбыла из перечня экспортных брендов, лишив своей компании балет, водку и икру. Мы разучились писать? Или перестали быть интересны?

Поделиться:

– Я, друг, тебе точно, нах, говорю, – сообщает мой собеседник, откидываясь на спинку стула. – Все, бля, деньги, нах, у богатых жидов. Я тебе говорю, нах, это, бля, заговор. И Вторую мировую богатые, бля, жиды развязали, ты не знал? Точно говорю, они, суки, своего племени не пожалели, только чтоб еще богаче стать!

Gettyimages/ Fotobank
Gettyimages/ Fotobank

Кажется, я слегка плыву: у боксеров это называется грогги. С моим собеседником я знаком минут семь, может быть, восемь. Он молод и бодр. Его русский язык, обогащенный легким приобретенным акцентом, не столько пересыпан матом, сколько смонтирован на нем, как дом на фундаменте. У него бритая скиновская голова и аккуратная богемная бородка. У него шустрый острый взгляд молодого млекопитающего, вынужденного до поры мириться с господством медленных и здоровенных рептилий, но уже знающего себе эволюционную цену.

– Вообще-то, – сообщаю я, – у меня жена еврейка.

Мой собеседник быстро моргает, но не теряется.

– Ну так у меня у самого бабушка еврейка, – контратакует он бойко. – Немецкая еврейка, ага, нах, такая... которая не на этом ихнем говорит, ну как его... а типа на немецком, бля.

– Не на иврите, – вклиниваюсь я в паузы. – На идиш.

– Ну да! – соглашается собеседник радостно и валится в штопор фамильной бабушкиной истории, в которой избыток очевидно невыдуманных деталей изобличает явную выдуманность. Сразу видно коллегу-сочинителя.

– ...так что против евреев я, бля, ничего не имею, – выходит он из штопора у самой земли. – Я, нах, против тех, ну этих, которые сами всех хотят иметь. Ты вот слыхал про такой Бильдербергский клуб, а? Во-во. Мне друг мой пиздато все про них объяснил. Друг мой, знаешь, может, Личо, бля, Джелли, пи-два, ты не в курсе?

Бровь у меня помимо воли ползет вверх. Я в курсе, бля нах, кто такой Личо Джелли. Ну то есть настолько в курсе, насколько про Личо Джелли вообще можно быть в курсе. Говорят, что он, юный итальянский фашист, во время войны нашел и прикарманил припрятанное от нацистов югославское золото, шесть десятков тонн. Говорят, что потом он частично поделился этим золотом с лидером итальянских коммунистов Тольятти, а тот – с маршалом Тито. Говорят, что он был лидером масонской ложи «Пропаганда-2», сокращенно П-2, которая контролировала половину итальянских политиков, медиамагнатов, финансистов и чекистов. Говорят, он то ли работал, то ли не работал на ЦРУ, то ли хотел, то ли не хотел устроить государственный переворот. Говорят, его арестовывали, и он сбегал из-под ареста. Говорят, он долго скрывался на одной из своих вилл в Уругвае. Говорят, он умер. Говорят, он вернулся и теперь пишет лирические стихи. Говорят, что если он заговорит, то рухнет полсотни мраморных репутаций. Сейчас Личо Джелли должно быть девяносто лет. Я могу представить себе многое, но мне трудно представить это фэнтези на мотив «Маугли»: гигантский девяностолетний паук мировой конспирологии, наставляющий на путь истинный молодое русское млекопитающее.

Я испытываю что-то вроде писательской зависти. Мой собеседник не только «учил матчасть». У него еще и отменная фантазия.

– Ну да, мы общаемся, – продолжает тем временем он. – Я, когда приехал, был на этот счет дурак дураком, но он мне глаза-то приоткрыл. Ты вот думаешь, Швейцария. А тут их главное гнездо и есть. Я, бля, этих швейцарцев терпеть не могу. Их, нах, надо только силой оружия...

Он хищно шевелит татуированными пальцами. Я ухмыляюсь, представив себе, как мой собеседник силой оружия разбирается со швейцарцами, которые, как известно, не воевали уже полтыщи лет и провели все это время в подготовке к возможным сражениям. Чуть не все мужское население резервисты, у которых дома в опломбированном ящике хранятся автомат и патроны; в каждом многоквартирном доме до недавнего времени по закону было обязательно атомное бомбоубежище; и даже шоссе проектировались как резервные ВПП для военных самолетов.

А впрочем, кто его знает. Он шустрый малый.

Моего собеседника зовут Николай Лилин. Мне, впрочем, уже шепнули, что он нисколько не Лилин, а возможно, и не Николай. Зато он точно автор написанной по-итальянски книги, которую очень крупное издательство серьезно намерено двигать в бестселлеры. В качестве автора завтрашнего бестселлера он и приглашен сюда, на литературный фестиваль в Беллинцоне, Итальянской Швейцарии.

Извините, этот материал доступен целиком только участникам проекта «Сноб» и подписчикам нашего журнала. Стать участником проекта или подписчиком журнала можно прямо сейчас.

Хотите стать участником?

Если у вас уже есть логин и пароль для доступа на Snob.ru, – пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы иметь возможность читать все материалы сайта.

Комментировать Всего 20 комментариев

Александр! Просто отлично. Центральный анекдот с Веллером и Прилепиным вообще убийственен.

Из всех доводов сомнительным мне кажется только тот (озвученный, впрочем, не тобой), что западному читателю от русской литературы нужна водка-балалайка. Ведь этого дела, собственно, почти нет даже у Достоевского. А в пьесах Чехова (который здесь знаменит только как драматург, но зато едва ли не главный драматург века) нет вообще. Мне кажется, на Западе от русского писателя ждут четкого и безапелляционного противостояния бесчеловечной системе. В этом притягательность, скажем, Солженицына. Русская литература как последнее прибежище понятных, пре-пост-модернистских гуманистических ценностей: этакое условное пространство, на котором до сих пор можно не морщась говорить о свободе, морали и т.д. А система в наши дни настолько бесформенная и всепроницающая, что ей и противостоять-то толком невозможно, не превращая себя в карикатуру. Поэтому начинаются экивоки, эпатаж, "эрудиция, эстампы" - уход в жанровые игры, псевдотриллер, псевдобылинный сказ, диалоги с невидимыми западному читателю предтечами и так далее. Ни у кого не хватает наивности, что ли - unselfconsciousness, короче - на то, чтобы написать реалистичный бытовой роман о, например, судьбе редакции какой-нибудь выдуманной столичной газеты с, допустим, 1998 по 2008 год. Как все от главреда до секретарши один за другим себя и друг друга постепенно предают под невидимым давлением не "Кремля" даже, а цайтгайста как такового. Без мистики, без поп-философии, без вавилонских божеств в последнем акте, без конспирологических теорий. Вот я тебе гарантирую, что этот роман на Западе моментально бы "выстрелил". Потому что от русских ждут именно этого. Моральной ясности. А ее как раз и нет.

О судьбе редакции - слишком еще свежо, слишком все живы. Пока что только отшельник Пелевин способен трогать такие горячие темы, да и то - все выдумал в своем t

"слишком еще свежо, слишком все живы"

Вот! В этом ваша (в смысле российская) проблема. Прослойка тонкая, все друг друга знают... В США понятия "слишком свежо" в литературном контексте вообще нет. Филип Рот, живой классик и т.д., в мощнейшем романе "Людское пятно" про Монику Левински пишет через 5-6 месяцев после соответствующего скандала. Без ерничанья, просто как о факте современной жизни. 

Вот отчего-то мне кажется, что Филип Рот никак не пересекается в жизни с Моникой Левински и другими фигурантами сюжета. Т.е. свободен от человеческой этики - для него эта самая Моника, видимо, персонаж - не более. В России такое практически невозможно - все и и в самом деле знают друг друга, чад, домочадцев и проч.  Вот разве г-н Пелевин нигде и никогда не светится, а значит, свободен от обычных обывательских ограничений. Однако в блогах сидит, это по текстам видно, все про нас, нас и против нас читает.

Для того чтобы написать книгу о которой говорит Михаил, по моему не обязательно затрагивать конкретных людей и домочадцев. Но Михаил очень точно подметил что Русскому романисту необходимо упростить форму и высказать именно то, что хочется высказать, а не прятаться за разными стилистическими конструкциями.

Миша, прекрасно и метко сказано!

Так же интересна и правильна приведеная здесь мысль Гаврилина. Мне это напоминает прослушаные в далеком 94г. лекции по Украинской литературе в Гарварде. Украинская литература, как известно, мировыми бестселлерами тоже не блистает и именно потому, что большинство писателей занимались украинскими вариантами балалаек, а не общемировыми гуманистическими идеями. А для того, чтобы литература стала мировой -- она должна вознестись над "балалайками."  "Снег" Памука пожалуй лучший тому пример, так как если бы он был только романом о платках в Турции и носить их или нет, а не о нахождении внутреней свободы -- никто и негде бы его не читал.

Советское детство, очереди, и т.д. -- это те же балалайки, которые сами по себе не интересны мировому читателю.

Западный читатель требует кобзу и горилку!

Немцы вот тоже любят обсуждать эту тему "как нам написать мировой бестселлер". Истории литературных немецких успехов, между тем, к единому знаменателю свести трудно. Бернхард Шлинк, написавший вялого "Чтеца", должен быть благодарен протекции Опры Уинфри. Гюнтер Грасс стал по-настоящему глобальной величиной все-таки не без помощи Шлендорфа, блестяще экранизировавшего "Жестяной барабан". Корнелия Функе с ее "Чернильной трилогией" вписалась в англоязычный литературный мир (а далее везде), следуя в кильватере Джоан Роулинг. Мне больше всего нравится история успеха Патрика Зюскинда, в своем "Парфюмере" предложившего миру идею, перед обаянием которой попросту трудно устоять.

Вы забыли Feuchtgebiete, наделавшую этим летом порядочно шума в Англии и  США! Шум, правда, в основном состоял из еле сдерживаемых рвотных позывов, но все равно - глобальный феномен.

Ох, да. Мне кажется, эта книга попросту не могла не стать международным бестселлером - ее успех в немецкоязычных странах не имеет прецедентов. К тому же роман, по сути, "девочковый", который не слишком трудно конвертировать. Кстати, интересно, а переведены ли "Влажные места" на русский?

Михаил, отвечаю Вам на Ваше письмо в ленте беседы, так как не имею другой возможности (отправить Вам лично письмо нет возможности на сайте). Спасибо Вам за ответ касательно публикаций Александра, нет, его ответ не повлияет на мое мнение о статье; все гораздо проще -  мне понравился этот автор (см. мой комментарий, опубликованный в октябрьском номере журнала), я хотела узнать о нем больше.

Александр, а у Вас есть произведение, которое бы описывало происходящее в России за 20 лет - то, что можно было бы предложить миру? Какие из Ваших произведений опубликованы / известны за рубежом? Спасибо.

Михаил Идов Комментарий удален

Во времена Чехова и Толстого массовая культура практически еще не существовала, или была в пеленках. Само понятие бестселлера - явление куда более позднее. Других признаний - типа нобелевки - ни Толстой, ни Чехов не получили, и кажется, не случайно. Не всякий автор хочет соревноваться с Дэном Брауном, или я не права?

Елена, спасибо за интерес - и отвечаю, хоть и с опозданием... Хорошая зарубежная судьба была у нашего (а я в бытность рижанином  писал вдвоем с соавтором, Лешей Евдокимовым) дебютного романа "(голово)ломка". Его то ли в десяти, то ли в одиннадцати странах издали - так что мы имели удовольствие полюбоваться на британскую версию, итальянскую или даже корейскую (южно-, разумеется). У книи везде была, насколько я знаю, неплохая пресса - но бестселлером она нигде не стала. Отчасти, конечно, и потому, что иностранному автору труднее продавить этот коммерческий барьер... но главным образом - потому, что трудно сделать бестселлером некую русскую вариацию на темы Чака Паланика и Брета Истона Эллиса кже ПОСЛЕ Паланика и Эллиса. А мы, два двадцатипятилетних журналиста, сочиняющих первый роман, конечно, меньше всего думали о покорении зарубежных рынков. И адресовались именно к соотечественникам по экс-СССР. И то же, боюсь, касается остальных наших вещей - слишком много публицистики, резкого разговора о своем, и даже если это свое до известной степени совпадает с не-своим, интонация и фактура - другие. То есть происходящее - в России, в Латвии (а это было схоже), - мы описывали в меру таланта, но никак не старались специально адаптировать свое описание к зарубежному стандарту восприятия и торговли. А я думаю, что русский писатель, чтобы сделать международный хит, и впрямь должен либо долго и плодотворно думать над механизмом такого хита - либо (что лучше) естественным образом говорить о вещах, интересных в самых разных странах, и словами, в самых разных странах понятными (сами понимаете, я имею в виду не язык написания, а - способ рассказывать). Как мне сказала прекрасная переводчица Елена Костюкович, вот как раз в Беллинцоне: русские писатели для всемирной славы или должны стать как все - или быть гениями))  

Александр, спасибо за ответ!

По моему, сравнение, данное Еленой Костюкович - очень верное))

Михаилу Идову: Майкл, спасибо...

...опять же, за комплимент - и за содержательную реплику. Я, правда, не могу безоговорочно с тобой согласиться - мне кажется, на Западе от русского писателя вообще ничего не ждут, если иметь в виду широкие читательские массы, а не интеллектуалов. Современная Россия выпала из большого литературного рынка (не совсем, конечно, но - почти), и я не думаю, что у рынка сильные фантомные боли. Но, вполне возможно, ты совершенно прав, если говорить об интеллектуальном слое (а он тоже не маленький, хватит и на бестселлер). И вот если этот читатель действительно ждет от русских такой книги, какую ты описал - прямого, внятного (и без постмодернистского роккоко) морального высказывания, - то существует довольно много причин, по которым нам трудно ее, книгу, написать. Навскидку рискну обозначить две. Во-первых, Россия сейчас - куда более постмодернистская страна, чем Штаты, Британия или Франция. Политическая жизнь, государство, попытки идеологии - все сплошной постмодерн, интертекстуальная, Господи прости, цитация с подразумеваемой ироничной ухмылкой. Ну и если принять тезис о цикличности русской истории, при которой одна и та же пьеса разыгрывается в разных жанрах, тот неудивительно, что и писатель, пытающийся оценить эти коллизии, раз за рахзом обнаруживает себя все в том же шкафу, где висят на плечиках Салтыков-Щедрин, Гоголь, Герцен и много еще кто. И вступает с этими "много кто" в путаный диалог, который со стороны выглядит, подозреваю, диковато... А во-вторых - и это прямо связано  с "во-первых" - очень трудно ждать от нынешней России МОРАЛЬНОГО высказывания. Россия, увы, сейчас максимально не то чтобы аморальная, но - имморальная страна, чемпион мира по цинизму. Как бы всеми приято по умолчанию, что все не всерьез. Тиран тиранствует и подмигивает, тираноборцы борются - и подмигивают в ответ, и никто не имеет в виду конкретно и именно того, что говорит или делает. Говоря совсем грубо, из Путина такой же Пилат, как из Березовского  Воланд, значит, и Мастера надобно ждать такого же. Странно бы литературе стать исключением. Конечно, не исключено, что именно реакция на такое положение вещей и может в порядке компенсации родить нового Толстого и Достоевского. Но тут уж нужен штучный калибр таланта. У нас, людей более скромных дарований, в основном получается только шумный выдох: ух, какие ж вы все козлы! Не тянет на "Преступление и наказание". В ту же тему: обрати внимание, что чуть не главная тема современной русской литературы, берущейся говорить об общественном (Пелевин, Быков, ну и так далее) - это что все фальшиво и фантомно. А главная ее эмоция - отвращение к этой дурной фантомности. Такая немножко путаная попытка автодиагноза.

Саша, прочитал вот только что. Статья очень хорошая. Вывод - примерно как у Гоголя в могучем его финале: "Скучно жить на этом свете, господа". Ох, скучно.

Могу вас огорчить или обрадоватЬ, но Николай Лилин так и не стал коммерческим прорывом, несмотря на все старания крупного издательства. Я думаю, что он так и будет продалжать татуировать итальянских подростков, выдавая себя за знатока символики "в законе". Хотя знаменитого на весь мир русского татуировщика тоже пока что не было и нет.

Самые
активные дискуссии

СамоеСамое

Все новости