Мои мужчины

+T -

Этот автобиографический рассказ Виктория Токарева посвятила двум мужчинах, которые принадлежали к противоположным идеологическим полюсам, смотрели на мир под разными углами, но подталкивали ее в одном направлении

Поделиться:
Иллюстрация: Виктор Миллер Гауса
Иллюстрация: Виктор Миллер Гауса

Михалков

Меня вызвал директор школы и приказал организовать встречу детского писателя с детьми. Я отвечала за культурный отсек воспитания.

– А кого? – спросила я.

– Кого хочешь, – ответил директор. – Кто согласится.

Я тяжело вздохнула и стала узнавать нужные телефоны.

Самых знаменитых, на мой взгляд, было трое: Светлов, Твардовский и Михалков.

Я позвонила каждому по очереди. Один отказался по причине высокомерия, другой – по причине запоя, а третьим был Сергей Михалков.

– А вы кто? – спросил он меня.

– Я учительница, – потом подумала и добавила: – И студентка Института кинематографии, сценарный факультет.

Я врала, но у меня была причина. Во-первых, я мечтала о сценарном факультете ВГИКа, а во-вторых, мне казалось, что быть учительницей мало. Надо как-то прикасаться к искусству, тогда мы на равных. Сергей Михалков – поэт, я – сценарист.

– Ладно, – согласился Сергей Владимирович. – Когда прийти?

– Во вторник. В два часа дня.

– Позвоните мне во вторник в десять утра и напомните.

– Спасибо! – обрадовалась я.

– Но учтите: если трубку снимут и будут молчать, это я. Я заикаюсь.

– Поняла.

Я сразу почувствовала очарование этого человека. Разговаривает с какой-то никому не известной учительницей, при этом шутит тонко, не явно. Голос высоковатый, продвинутый, умный. По голосу так много можно услышать.

Во вторник я позвонила, но не в десять, а в десять тридцать. Я почему-то решила, что десять – рано. Надо немножко опоздать.

Я набрала номер. Трубку тут же сняли и сразу закричали:

– Почему вы не звоните вовремя? Я ведь сижу и жду, а у меня дела.

Я поразилась, не ожидала, что сам Сергей Михалков сидит на своем Олимпе и ждет звонка малозначительной учительницы, которая бродит где-то внизу, у подножия и щиплет траву, как коза.

Я не сразу сообразила, что точность и обязательность – свойство аристократа. Аристократ не заставляет ждать, поскольку это невежливо.

Один и тот же человек может оборачиваться разными сторонами. У моих современников был свой Михалков, а у меня – свой. И я рассказываю о своем, которого запомнила.

 

Сергей Владимирович пришел в школу. Он очень удивился, увидев меня.

– Уч-чительница! – воскликнул он.

Я действительно мало походила на учительницу. Слишком молодая и модная. Зарабатываю на хлеб честным красивым трудом, хотя могла бы зарабатывать гораздо легче.

Сергей Владимирович начал выступать перед детьми, и в это время какая-то девочка в задних рядах потеряла сознание и с грохотом свалилась со стула. Произошла легкая паника.

Михалков спросил:

– Что там такое?

– Тут одна девочка упала! – крикнула я.

– Так что, я буду говорить, а они по очереди будут падать?

 

Сергей Владимирович был ровесником моей мамы. Он был старше меня на двадцать четыре года. В наши дни эта разница считается нормой, почти все пятидесятилетние мужчины бросают своих жен-ровесниц и женятся на двадцатипятилетних. Можно понять. А тогда, в мое время, разница в двадцать четыре года казалась мне несовместимой. Я восприняла Сергея Владимировича как папу. И впоследствии стала обращаться к нему с просьбами типа: «Я хочу сниматься в кино».

 

Я устремилась во ВГИК. Стояло лето. Я сдавала экзамены на сценарный факультет, недобрала балл, и меня не приняли. Я, естественно, зарыдала. И позвонила Михалкову.

– Так ты же учишься во ВГИКе, – удивился он. – Ты мне сказала, что ты на сценарном.

– Я наврала, – созналась я.

Михалков помолчал и сказал:

– А врать нехорошо. Это твоя ошибка.

– Мало ли у меня ошибок? Пусть будет еще одна.

Сергей Владимирович подумал и решил: ну что ж, это позиция.

Михалков позвонил ректору ВГИКа. Ректор проверил возможности и выяснил, что одно место свободно. Кто-то не приехал или передумал. Это место отдали мне. Я стала студенткой.

Что изменилось в моей жизни? Все. Я бросила школу. Меня тут же заменили на другую учительницу. Отряд не заметил потери бойца. Я стала каждый день склоняться над листком бумаги и ставить слово после слова.

Творчество – мощный наркотик. Я не люблю слово «творчество», но не знаю, чем его можно заменить.

Я сидела, склонив голову над листком, и создавала свой мир. Как Бог. Только что не было ничего, чистый лист, – и вдруг целый обитаемый мир: люди, страсти, заблуждения, любовь.

Я слышала отдаленный грохот своего поезда. Я выйду из зала ожидания, сяду в этот поезд и поеду в свою судьбу. Мне впервые за много лет не было скучно.

Если бы не Михалков, я продолжала бы работать в школе. Сидела бы за пианино, а первоклассники орали хором: «Вахадили гу-си, кланялись бабу-си». Следовало петь «вЫ-ходили гуси», но буква «ы» неудобна для пения, они заменяли ее на «а».

Это был период грубой бедности. Я ходила зимой в летних туфлях. Туфли были белые с розовой вставкой или, наоборот, розовые с белой вставкой. В подошве образовалась дыра, и туда забивался снег. Бедность. Скучная работа. Пропащая жизнь. И никакая любовь не поможет.

Одной любви для счастья недостаточно. Необходимо три фактора: здоровье, творческая работа и любовь. Три точки опоры.

Из прежней жизни меня выдернул Михалков.

Я не хочу сказать, что Сергей Владимирович сделал меня писателем. Писателем сделать невозможно. Им надо родиться. Но… Он поместил меня во ВГИК. А ВГИК – это почва, в которой зерно прорастает. Останься я в школе, мое зерно затоптали бы либо оно замерзло. Ничего бы не проросло.

Моей нивой был ВГИК, а привел меня на эту ниву Сергей Владимирович Михалков. Он сэкономил двадцать лет моей жизни. И из сегодняшнего дня я говорю:

– Спасибо, Сергей Владимирович, дай вам Бог здоровья и счастья там, где вы находитесь. (Цитата из Зингера.)

Я думаю, что эти слова могут сказать со мной сегодня еще тысячи человек. А может, две. Никто не считал. Но я помню, Сергей Михалков был по горло завален чужими поручениями: давал квартиры, устраивал на работу, клал в больницы, извлекал из тюрьмы, останавливал разгромные публикации. И когда однажды приехал в Лондон, то устроил там какого-то англичанина на лондонское телевидение.

Однажды я заметила:

– Вас просто растаскивают на части. Зачем вам это?

– Ус-страиваю свою загробную жизнь.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Там стоят весы. Надо, чтобы добро перевешивало. Вот я и кидаю на весы добрые дела.

– Вы и тут хорошо живете, и там хотите устроиться. Хитрый…

– К-конечно, – согласился Сергей Владимирович.

Я не догадывалась, что Михалков – человек верующий. Он верил в Бога, что не было принято среди членов партии.

Михалков был главным редактором сатирического киножурнала «Фитиль».

«Фитиль» – острый, смелый, злободневный. Михалков руководил им мастерски. Слушать его замечания было невероятно интересно. Он раздавал сюжеты направо и налево. Сыпал, как крупу птицам. За этим стояла щедрость таланта. Что беречь, еще придумается…

Я заметила, что люди с ограниченными способностями берегут свои задумки, прячут. И правильно, еще украдут. А где взять новый замысел?

В «Фитиле» работали редакторы. Я помню Валентина Полонского. Это был нежный человек, который тихо спивался.

Михалков побывал у него в гостях. Потом сказал мне с грустью:

– В полу щели, по ногам дует, с потолка каплет. Ну какую работу я могу с него спрашивать, если он живет в таких условиях… Прежде чем требовать, надо обеспечить человеку нормальную жизнь.

И дал Полонскому квартиру. Вернее, помог получить.

 

На киностудии обсуждался фильм «Первый учитель» по сценарию Чингиза Айтматова. Это первая работа в кино Андрея Кончаловского – старшего сына Сергея Михалкова.

Фильм замечательный, но время мутное, оттепель на исходе, непонятно, чего ждать.

Михалков-отец поднимается и объявляет:

– Яблоко от яблони далеко падает.

Все смеются. Михалков-старший как бы отодвигает себя от сына. Старший известен как конформист, умеющий приспосабливаться к любой власти. Он не хочет бросать тень на своего прогрессивного сына. Но всем понятно, мне во всяком случае: у яблони прекрасные корни и редкие плоды. Я говорю о родителях и детях. Просто отцу и детям досталось разное время.

 

Однажды я обратила внимание:

– У вас в семье у всех большие рты.

– Уд-добнее «ура» кричать, – объяснил Михалков.

Он не скрывал цинизма. Цинизм в его время – единственное прибежище умного человека.

С волками жить – по-волчьи выть. Сергей Владимирович взаимодействовал с волками по-волчьи, а с соловьями по-соловьиному. У всех был свой Михалков. Мой Сергей Михалков протянул мне руку и помог выжить в большом городе. Кому я была нужна? Могла затеряться, как пуговица. Но он поместил меня во ВГИК, поставил на твердую почву, а дальше я уже сама. Он подарил мне книгу с надписью: «Виктории Токаревой, которую я подтолкнул, и с тех пор она катится по наклонной плоскости вверх». Это было именно так. Он сдвинул меня с места, дал направление.

 

Как-то раз мы зашли в ресторан Центрального дома литераторов. К Михалкову подскочил официант, принял заказ.

Я помню этот заказ: куриные потрошки и салат с ананасом. Меня поразило, что бывает такой салат с заморским фруктом. И вот я, молодая и голодная, принялась уплетать за обе щеки. Внутри меня пела музыка, и я дирижировала себе вилкой, переполненная счастьем.

Михалков сидел, откинувшись на стуле. Наблюдал.

– Ешь, – поощрял он. – У меня в семье все время диета.

Он соскучился по молодым проявлениям жизни. Жена, прекрасная Наталья Петровна, была старше на десять лет и, как все культурные люди, следила за своим здоровьем. А я ни за чем не следила. Просто жила.

Сергей Владимирович немножко выпил и неожиданно сознался:

– Думаешь, я кого-нибудь люблю? Я никого не люблю… Я по ним страдаю.

Я увидела вдруг, что он одинок. Меня это поразило. Как можно чувствовать одиночество при такой славе, с таким положением в обществе? Читать дальше >>

Читать дальше

Самые
активные дискуссии

СамоеСамое

?
А потом я завела бультерьера

А потом я завела бультерьера

Всего просмотров: 11378
Все новости