«Очень хорошие шампанские». Отрывок из книги об истории виноторговли
Петровское время изменило представления России о виноградном вине и его потреблении. Мёд, который несколько столетий далеко опережал вино по объёмам потребления и ещё при Алексее Михайловиче выпивался на пирах чаще, чем фряжские вина, при Петре I отходит на второй план. В письме от 1702 года царь пишет Меншикову, что возведение каждого из шести бастионов крепости Ораниенбург «благословляли» своим типом напитка. Мёд достался только одному из укреплений, на трёх пили виноградное вино (ренское и «сек»), на двух оставшихся — пиво и виноградную водку. В дальнейшем мёды упоминаются ещё реже.
Нельзя всерьёз воспринимать версию о том, что «Пётр ввёл моду на европейское вино при дворе». Вина из западных стран появились на столах русских правителей за несколько столетий до Петра, имели бояре и собственные винные погреба. В Петровскую эпоху разнообразие российской «винной карты» серьёзно увеличилось. Ещё в период Великого посольства, проехав по Центральной и Северной Европе и побывав в Англии, Пётр получил представление о винах других стран. В переписке того времени упоминаются не просто «фрянцовское» белое или красное, а вина конкретных регионов — «эрмитанс» (Эрмитаж) из Южной Роны, «Нюи» (Кот-де-Нюи) из Бургундии, «понтак» (по имени владельца Шато О-Брион Арно де Понтака) из Левобережного Бордо.
Французские вина Пётр предпочитает закупать в бутылках, отмечая в переписке, что вина в бочках в Санкт-Петербург приходят худшего качества. В 1718 году поручение о закупке «1000 или 1500 бутылок эрмитансу» отправляется русскому послу в Голландии Борису Куракину.
Количество поводов для откупоривания царских винных запасов также возрастает. Это не только пиры в честь иностранных гостей или пасхальные трапезы, как при Алексее Михайловиче, но и более регулярные события, такие как введённые в 1718 году специальным указом еженедельные Ассамблеи. Широко отмечаются военные победы, строительство городов и крепостей. По важным поводам открывают самые дорогие красные вина и сладкие венгерские, не считаясь с расходами.
Как пишет в своем дневнике голштинец Фридрих Берхгольц, побывавший в Санкт-Петербурге в 1721–1722 годах: «В такие дни о французском белом вине и о рейнвейне он и слышать не хочет; для каждого вновь спускаемого корабля он приказывает выдавать Адмиралтейству 1000 рублей на вино и кушанье; последнее обходится недорого… но вино, которого выпивается страшное количество, стоит очень много».
О масштабах праздничных закупок вина в Петровскую эпоху можно судить по переписке Петербурга с посольским двором в Константинополе в 1721 году по случаю празднования победы в Северной войне и заключения Ништадтского мира. В расходных книгах, которые вёл посольский резидент Иван Неплюев, упоминаются французское, бургундское, мускаты, токайское, флорентийское, «эдемозель», а также «водки французские разных сортов», закупленные на 285 человек. Общее количество вина превышало три сотни бочек. В апреле 1722 года Неплюев указывает, что немалые остатки вина после пира были употреблены на расход посольства, «…а взято было тогда с излишком, того ради, дабы в стыд не прийти, ежели б не стало».
О розничных ценах на вино петровского времени можно судить по сохранившимся в царских расходных книгах записям. 22 марта 1722 года в селе Преображенском, например, была сделана такая запись о расходах на вино: «Заплачено купецкому человеку Петрунелю за взятые вина: бургонского три дюжины плетёнок, за каждую ценою по 40 алт.; да для пробы две бутылки венгерского по 2 руб. бутылка; одна плетёнка ермитажу — рубль 6 алтын 4 деньги; понтаку одна бутылка — 26 алтын 4 деньги». Если перевести старинную денежную единицу алтын в рубли, получится, что самым недорогим приобретением царя было вино из Бордо (менее 1 рубля бутылка), далее шли «эрмитаж» и бургундские «плетёнки» (примерно по 1,1 рубля). Самым дорогим было венгерское вино — оно стоило почти вдвое больше самых дорогих французских. Чтобы понять примерную ценность двух рублей Петровской эпохи, упомянем, что русский армейский капитан получал 11 рублей жалования в месяц, а губернатор Александр Меншиков получал от казны около 200 рублей ежемесячно. Позволить себе венгерское вино могла только избранная аристократия.
Когда начинается строительство небольшого дворца Монплезир в Петергофе, вместе с дворцом, невзирая на близость реки и грунтовые воды, закладывается и личный винный погреб царя. О содержимом этого подвала, который также именовался «подземной кухней», рассказывает в своих записках Берхгольц. В августе 1721 года смотритель Монплезира показывал гостям винный погреб царя, который был устроен на два аршина ниже Невы, протекавшей рядом, но так хорошо был отделан цементом, что вода в него не проникала. Как пишет Берхгольц: «Смотритель угощал нас самыми лучшими винами, какие только были в погребе… нам пришлось пить венгерское, рейнвейн, шампанское и бургонское».
Именно голштинский дипломат первый упоминает о появлении при дворе Петра I шампанских вин в 1720-е годы. Ещё одна встреча с этим напитком у Берхгольца в России происходит во время приёма в Московском Кремле в 1722 году: «Были внесены разные превосходные и дорогие вина, из которых каждый мог выбирать себе по вкусу. В числе их были очень хорошие шампанские, каких нет почти ни у кого из здешних вельмож, за исключением Меншикова и Шафирова».
Могли ли эти «шампанские вина» в то время быть именно игристыми? В 1718 году Жан Годино из Реймса в своей книге «Канон» писал: «Уже более 20 лет французский вкус определяет mousseux (игристое вино)… Негоцианты идут на всевозможные ухищрения, чтобы сделать его шипящим». Технология производства игристых вин к тому времени была известной, и не только в Шампани, но поставки вплоть до середины XVIII века ограничивало качество стеклянных бутылок. Если в петербургском погребе Петра и в московских палатах Кремля голштинцам подавали действительно игристые, а не тихие вина из Шампани, они были большой редкостью и стоили больших денег. Для заморских гостей, как и было принято в русской традиции, вина не жалели.