Играть затылком: большое интервью Александра Петрова

Наткнулся недавно на фрагмент передачи «Не ври мне», где человек, подозрительно похожий на Александра Петрова, душит у подъезда какую-то женщину, виновную (вроде бы) в смерти его брата. Помнишь такое?

(Смеётся.) Знаешь, как я туда попал? Мне агент сказал, что одна толковая режиссёрка планирует снимать полный метр. На то время «полный метр» — всё равно что в космос полететь, их было совсем мало. Мне, конечно, хотелось там сыграть, а эта режиссёрка подрабатывала на программе «Не ври мне». Агент сказал: «Придешь к ней, снимешься, какие-то деньги тебе заплатят. Заодно познакомитесь, проявишь себя», — мне даже сценарий этого полного метра прислали. Я только выпустился из ГИТИСа, деньги были нужны. Подумал: «Почему бы и нет?» И вот, снялся. Никакого полного метра, конечно же, не случилось, зато моя роль в «Не ври мне» осталась в вечности. Насколько помню, это была какая-то бытовая история, у меня в подъезде брали интервью… И женщину немножко придушил, да. 

Много было таких предложений?

Не очень. Может, даже к сожалению. Но есть фильм «Абхазская сказка». Сейчас он, по-моему, называется «Южные каникулы», и вот это был мой первый полный метр. Я летом, ещё когда учился в ГИТИСе, на поезде ездил в Абхазию сниматься. На главные роли там набрали ребят, которые сейчас в основном нигде не заняты. Хотя не только: со Славой Чепурченко, например, мы именно там познакомились. Ещё один парень стал блогером, живет сейчас в Дубае, часто мне попадается в «рилсах». Миша Китаев, который теперь большой начальник, тоже был в продюсерской группе.

Режиссировал этот фильм странный человек: он был два метра ростом, очень высокий, с длинными волосами, и вообще-то работал парикмахером. Стриг однажды какого-то бизнесмена и, по-видимому, состриг с него ещё и деньги: рассказал о своем намерении снять такое вот светлое кино в Абхазии, написал сценарий, показал — и получил от него миллион долларов. По тем временам огромные деньги.

И съёмки начались?

Да. Я к ним готовился очень тщательно, переписывал свой текст. Довольно скоро, правда, артисты начали работать спустя рукава: стало понятно, что это всё полный абсурд, который никогда не выйдет. По наивности я продолжал верить в проект: представлял себе премьеру в «Художественном», где на огромном плакате мое лицо крупным планом. Чётко помню эту мечту, потому что в ГИТИС ходил как раз мимо «Художественного» и думал: «Скоро моя “Абхазская сказка” станет явью». Но этого не произошло: продюсеры куда-то пропали, перестали отвечать… 

Премьеры не случилось?

Случилась. Как-то раз я возвращался из Пере­славля, от Мытищ до ВДНХ ехал на маршрутке. Людей было немного, за окном валил снег, очень плохая погода, темно. И вдруг я вижу, что в углу маршрутки, на маленьком экранчике, показывают мой фильм!

Со звуком?

Да, представляешь? Со звуком в маршрутке идёт «Абхазская сказка». Я смотрю на людей вокруг, а они вообще не обращают внимания на эти экранчики, хотя их по маршрутке было несколько. Вот так прошла премьера первого полнометражного фильма, где я получил главную роль. Было очень грустно. Целый спектр эмоций. Но, стиснув зубы, я всё-таки пошел «рыть землю» дальше.  

В конце прошлого года я говорил с Бакуром Бакурадзе о «Лермонтове» и попросил его вспомнить хорошие фильмы о поэтах (они редко получаются). Бакур назвал «Декабрь» Клима Шипенко — фильм о последних днях жизни Есенина с тобой в главной роли, который до сих пор не вышел. Тебя однажды спрашивали, каково было после Безрукова играть эту роль, и ты ответил, что у тебя Есенин «свой». Из чего собирался «твой» Есенин?

Клим хотел, чтобы я был пластилином в его руках: для него очень важно было в этом фильме преодолеть мою органику, избавиться от каких-то привычных оценок, которые кто-то может назвать «штампами», хотя на самом деле это скорее физиология. Наша общая задача заключалась в том, чтобы в этой роли максимально уйти от меня. Важно было создать именно физиологическое сходство: я покрасил волосы, мы долго думали над расширением глаз… 

А у тебя узкие глаза?

У Есенина они очень круглые, а у меня нависшее веко. Если его подтянуть, то становится похоже, но мы долго не могли понять, как это сделать технически. 

Клим что-то пробовал с компьютерной графикой, привлекали специалистов по гриму, но в итоге нашли гениальный (и самый простой) способ: в азиатских странах, где культивируют большие глаза, есть специальные наклейки, которые их «расширяют». Заказали, попробовали: действительно, в кадре незаметно, на глазах не чувствуется, а взгляд другой — даже на крупном плане. Потом работали над изменением голоса: приняли решение переозвучить меня другим человеком с похожим тембром, чтобы, с одной стороны, никто не почувствовал, что это переозвучка, а с другой — оставалось ощущение, что «какой-то другой у Сани голос». Получилось, по-моему, идеально.

Женя Алёхин, который сыграл Бориса Рыжего в фильме Семёна Серзина, рассказывал, что не хотел играть самоубийцу. Ты не переживал на этот счет? 

Тема действительно сложная. Тем более что версий много: мы наверняка не знаем, покончил ли Есенин с собой. И я, и Клим, например, в этом сильно сомневались, потому что некоторые известные факты наводят на другие мысли, но мы и не старались ответить на этот вопрос однозначно, констатировать: «это было так». 

Нам хотелось залезть в голову к гениальному человеку, исследовать природу его таланта, граничащего с безумием, и в этом плане я закопался очень глубоко. Для меня нехарактерно «жить» персонажем, меня учили другому подходу, но в случае с «Декабрем» это было что-то вроде психоза. Например, я ехал в Питер, и у меня было купе номер пять, клянусь (жизнь Сергея Есенина оборвалась в пятом номере «Англетера». — Прим. ред.). Приезжал в гостиницу, и меня селили в 702-й номер… 

А тут в чем символизм?

Семь минус два — пять. Прямо или косвенно пятерка меня повсюду преследовала. У меня случались панические атаки. Оно и понятно: если играешь такого человека, как Есенин, это не может пройти без последствий, не отразиться на тебе. Но как только съемки закончились, мистика тоже «притихла», и я смог Есенина отпустить. 

Этот номер «Сноба» посвящен «прогрессу», отсюда следующий вопрос: чувствуешь, что тебя в профессии стали интересовать другие вещи? 

Мне стало гораздо интереснее играть «затылком», а не крупным планом, выбегая на амбразуру и показывая все свои актерские способности и «школу». При этом я очень хорошо, мне кажется, понимаю, в каких проектах принимаю участие. С развлекательными историями можно выполнить светлую миссию: на «Горыныча» я согласился, потому что буду его показывать сыну. А есть эксперименты, которые иногда случайно возникают. Я никогда не сидел и не думал: «Мне нужен эксперимент». Тем не менее случился, например, «Коммерсант», где нужно было глубоко включаться в процесс, но уже можно было что-то «прятать». Раньше мне приходилось доказывать индустрии и себе, а заодно всем окружающим, что у меня есть потенциал, и это тоже нормально. Сейчас можно просто работать. 

Ты замечал, как с возрастом у тебя поменялся типаж? Трудно представить, чтобы в «Коммерсанте» снимался Саша Петров образца десятилетней давности. 

Конечно. Мы недавно с Сашей Палем, моим однокурсником, разговаривали на эту тему. Я посмотрел «Картины дружеских связей», поностальгировал. Фильм мне очень понравился, а он увидел трейлер «Коммерсанта» — и тоже сильно удивился: «Мы так повзрослели с тобой. Я смотрел на тебя, а ты уже взрослый мужик. И на себя так же». Они снимали несколько эпизодов «из прошлого» для фильма: Саша подстригся, побрился — и все равно не похож на студента, потому что уже взрослый мужик.

«Коммерсант» — экранизация книги Андрея Рубанова «Сажайте, и вырастет», где он пересказывает собственную историю заключения в «Матросской тишине» и озвучивает такую мысль: «Я думал, что тюрьмы нет, а она, оказывается, есть».

Лев Данилкин в аннотации к тексту писал, что «тюрьмы нет, есть только обстоятельства, которые преодолеваются». С кем ты согласен больше? 

С Рубановым. Потому что Рубанов, как я понимаю, имел в виду искалеченность, от которой никак не избавиться. Это рана: она может зажить, а может и нет. И даже если заживёт, в каком-то виде останется навсегда. Если мы говорим о такой серьёзной травме, какую главному герою нанесла его жизнь в тюрьме, то она, конечно, не может пройти бесследно. 

«Коммерсант» — жанровое кино, где натурально показаны страшные обстоятельства, но сама история значительно отличается от книжной. Если выбирать из двух героев — Андрея из романа и из фильма, — тебе кто ближе? 

Хороший вопрос (пауза). Отвечу как обыватель: когда я прихожу в кино и смотрю фильм, он в меня «вонзается» — и во мне остается. Слава Богу, у меня нет такого опыта, как у Рубанова, и не дай Бог никому такой опыт пережить. Конечно, книга более неторопливая, в ней больше деталей, но мне и фильм не кажется вылизанным: просто в меня как в молодого парня он больше попадает по посылу и по обертке, в которую всё это завернуто. Может быть, лет через 15 кто-нибудь решит сделать по книге Рубанова сериал, и это будет уже совсем другая история, особенно на фоне нашего «Коммерсанта». Мне было бы интересно на это посмотреть. А вот кто мне ближе… Мы познакомились с Рубановым на премьере фильма, и он мне сказал недавно, что мой герой на экране по духу и своему поведению, этой своей хмуростью очень сильно ему напомнил самого себя. Вроде бы харизматичный парень, но взгляд у него всегда холодный, непроницаемый.

Авторитета Славу в «Коммерсанте» играет рэпер Хаски. С актёрами без «школы» работать сложнее? 

Я бы сказал, что это просто иначе. В таких людях есть самобытность, которую актёры часто теряют, потому что у них работа такая. Дима тоже играл «затылком»: когда по всем законам жанра нужно было на меня посмотреть, он до конца не поднимал глаза. И очень здорово, что так. Марлон Брандо говорил, что если тебе нужно выйти из сцены, то просто бери и уходи, это получится интереснее всего. У Димы здесь, по-моему, был похожий принцип, но я даже не пытался вникнуть, откуда в нём всё это рождается. Меня подкупило, что он зашёл в работу с очень честным отношением к себе: «Я не артист, поэтому говорите мне, что делать, и я всё сделаю, как могу». 

Ты ему что-нибудь подсказывал?

А мне нечего было ему подсказать. Не станешь же посреди сцены объяснять, что такое сверхзадача и как она себя проявляет. Хотя я уверен, что Дима бы всё понял. 

Я думаю, у Димы по жизни есть какая-то сверхзадача.

Безусловно, поэтому он и ловил каждую сцену на чистой интуиции. Вообще, говоря про самобытных людей, на площадке иногда попадаются те, кому я могу подойти и объяснить что-то максимально просто: «Здесь отвернись, а тут лучше говори громче. Тут сделай сначала шаг вперёд, а потом два назад», — и это правда работает. 

Здесь ещё важен кастинг: когда актера на роль выбирают исходя из его человеческого бэкграунда, это часто работает даже круче, чем если бы играть того же героя доверили гениальному артисту. Оба брата Сэфди так работают по сей день. Ты смотрел «Марти Великолепного»? 

Да, мне очень понравилось. Надо было давать Тимоти «Оскар». Пускай бы даже он начал ещё больше выёживаться, это всё равно мощнейшая работа. Мало того что большое зрительское кино, так ещё и работа Шаламе на очень высоком уровне, чего я при всём уважении не могу сказать про Майкла Б. Джордана из «Грешников». Понятно, что безумно тяжело играть сразу двух героев — у меня был такой опыт в «Василии», и это чисто технически сложно: очень много всего нужно держать в голове, всё время думать о том, как потом совместится, играть с дублерами…

Но обидно, что «Оскар» дали за «запар»?

Как будто да, «запарился» и получил. 

Здесь есть и другой ракурс: если бы наградили Шаламе, это было бы слишком понятно. В таком решении нет парадокса, нет конфликта. А дали «Оскар» Джордану — и все обсуждают. Я уверен, что драматургия здесь имеет большое значение. И не исключено, что её создают искусственно. А Тимоти потом получит свой «Оскар», как Ди Каприо, лет через 20, хотя он и наиграл на него давно. 

И это уже драматургия вдолгую.

Именно так. У нас за кадром такого пока не происходит, хотя для индустрии это очень важно. Это и пиара фильмов касается: то, что происходило с «Коммерсантом», большая редкость, хотя интерес к фильму подогревает здорово. И такая тенденция уже есть, просто примеров не так много: Юра Борисов, если помнишь, на коне ходил по Патрикам к премьере «Пророка». 

Юре такое стали охотнее предлагать с тех пор, как он побывал на «Оскаре». Твоим прорывным проектам повезло меньше: сериал для Netflix отменили, «Декабрь» лёг на полку. И всё же, ты ощущаешь, что отработал не хуже?

Я хорошо понимаю, о чём ты говоришь. Есть такое ощущение, и оно мне безумно нравится. После того как семья для меня вышла на первый план, а карьера сползла на второй, начали происходить удивительные, сказочные метаморфозы: появились новые роли, предложения, а относиться к ним я стал гораздо спокойнее. И рефлексию по поводу невыхода в один год сериала для Netflix и фильма «Декабрь» сегодня уже могу сказать, что прошёл. Хотя это, конечно, значительный удар: когда десять лет идешь к мировой карьере и дверь туда уже вот-вот откроется, а потом раз — и ничего. 

Но это ведь всё равно с тобой было.

Да, и это, наверное, даже важнее. Сейчас я время от времени задаюсь вопросом, готов ли был в тот момент получить всё это и не сойти с ума. До конца не уверен. Готов ли сейчас? Точно больше, чем тогда. Даже при том условии, что работы, которые должны были заявить обо мне в мировом сообществе, так и не вышли. Я всегда понимал, что уезжать для этого никуда не нужно, потому что это путь в никуда, и Юра только подтвердил мою правоту. Если почти ни у кого из тех, кто уехал, не получилось таким образом закрепиться в мире, то зачем это нужно?

А ты не думал уехать?

Всерьёз — никогда. После того как первый раз оказался в Калифорнии, мне сразу стало понятно, что жить там я не смогу. И это не только про Калифорнию: пока снимался у Полански, несколько месяцев жил в Европе, и единственное, чего мне хотелось, — поскорее вернуться домой. Я не могу долго находиться в чужой ментальности. Поэтому всегда считал, что лучше жить там, где тебе счастливо и комфортно, и рано или поздно тебя услышат. Потом уже появился слоган Netflix «Local for global»: когда в одном небольшом городке в любой стране может сложиться история, которая окажется интересной всему миру. Сейчас так и есть. 

Ты дебютировал в «После Фишера. Инквизитор»: другое время, другой маньяк — и на этот раз без Вани Янковского. В сериале «Нарко» после убийства Пабло Эскобара половина действующих лиц тоже отваливается, а сериал идет дальше. Не сказать, чтобы совсем без изменений, но фирменный стиль сохраняется. В чём «Фишер» остаётся верен себе? 

Как ни странно, я тебе скажу про визуал. Как у великих художников есть своя манера, так и у Фёдора Сергеевича Бондарчука (который продюсировал сериал с самого начала) в третьем «Фишере» сохраняется внимание к деталям, определившим атмосферу прошлых сезонов. Такая «жирная», классная картинка, что даже за страшнейшими событиями хочется смотреть, не отрываясь. Это большое достижение. Мне очень нравится, как Леван Капанадзе, наш оператор, всё это снял. И ансамбль, конечно: с Юлей Снигирь мы никогда прежде не играли в кино, но здесь случился мэтч. 

Герой Вани Янковского в первом сезоне меметично «шокал». Следователю Терехову в твоём исполнении найдется чем ответить?

Мой персонаж — начитанный парень, и я старался это отразить: вставлял цитаты из «Гамлета», из Камю. Больше всего мне нравилось цитировать Рембо. Там есть забавные моменты, связанные с этим: какая-то сцена в морге, и я вдруг пару строчек вставляю. Это же прикольно! Может быть, эти сцены тоже станут мемными. 

Ты упоминал, что отдельные сцены вы с Юлей импровизировали на ходу, потому что написаны они были «хорошо, но сложно». Приведёшь пример?

Так получилось, что на одной съемочной площадке встретились двое главных душнил российского кинематографа — я и Юлия Снигирь. Душнил в лучшем смысле этого слова, потому что мы начинаем докапываться до смысла, конкретных событий, школы. И вот мы играли сцену, где следователи рассуждают друг с другом, кто куда из подозреваемых пошёл, кто кому чего отдал. Мы всё это произносим — и не понимаем, о чём идет речь: это уже вечер, конец смены. Юля мне вроде бы должна кивать, ловить меня на мысли, а она говорит: «Я тоже ничего не понимаю». 

И тут я сказал: «А давайте построим эту сцену именно так, как сейчас пытаемся её понять. Чтобы мой герой сам начал вспоминать, задавать вопросы: “Подождите, это кто? Тот, который вот этот? А, точно! И он куда пошёл? Сюда? Чтобы встретиться с кем?”» — всё сразу становится просто и понятно, потому что люди так и общаются. Действующих лиц много, и следователь легко может поплыть. Зрителю так тоже проще: вряд ли кто-то будет вывешивать доску с фотографиями всех героев и ниточками их между собой связывать, чтобы разобраться, как персонажа зовут. 

Я и в обычной жизни постоянно забываю имена людей. 

Меня как зовут? 

(Пауза.) Егор!

Беседовал Егор Спесивцев

Художник: Юлия Власова

Стилист: Маша Забияко

Прическа и макияж: Екатерина Столбова

Ассистенты стилиста: Вера Беляева, Анжелика Керимова

Вещи предоставлены: ЦУМ, Leform, Wildhorn.

В съёмке использованы: Magliano, Bottega Veneta, Шамиль Багманов, Forme d’Expression, Maison Margiela, Cèrca Trova, Falke, R13, Dries Van Noten, Marni, Uma Wang, Fakoshima, Vetements, The Eyez, Marsèll, Lana Stoliarchuk, Giorgio Brato, Ostagon LR.