Дом с биографией: как характер здания делает его легендой

Дом-эпоха: страховое общество «Россия»

Сегодня дом страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре воспринимается как символ исторической респектабельности, но в начале XX века он был подлинным воплощением дома будущего, даром что украшен готическими башенками. Построенный в 1902 году комплекс предлагал совершенно новый, фантастический по тем временам уровень комфорта. Здесь были собственная электростанция, система вентиляции с подогревом и увлажнением воздуха, электрические лифты, прачечная, телефонная станция и даже артезианская скважина. Впрочем, по мнению Елизаветы Лихачёвой, секрет популярности этого дома вовсе не в архитектурной моде.

​У профессионалов и горожан часто разные взгляды на архитектуру. Первые ценят новаторство и влияние объекта на развитие профессии, вторые — образ, нарядность и визуальную выразительность. По словам Елизаветы Лихачёвой, именно поэтому некоторые любимые москвичами постройки историки архитектуры воспринимают довольно спокойно. Не зря, например, такой вторичный стиль, как эклектика, не вызывает особого энтузиазма у специалистов, но так нравится простым пешеходам. ЦУМ, ГУМ, Исторический музей Шервуда и другие здания, украшенные деталями прошедших эпох, неизменно притягивают внимание. «ГУМ профессионалами не очень любим, поскольку вторичен насквозь, там мало что интересного для профессионального взгляда. Но людям он нравится. Красота, как известно, в глазах смотрящего», — замечает Лихачёва.

«Мне кажется, что если говорить о доходных домах конца XIX — начала XX века, то это, пожалуй, самое комфортное жильё в истории человечества для так называемого простого человека. Не дворцы, а именно комфортабельные современные квартиры: с высокими потолками, большими комнатами и довольно разумной планировкой. Людям, честно говоря, совершенно неважно, к какому стилю архитектуры относится здание и какая тогда была мода. Главное — комфорт. Комфорт пребывания в этом доме».

Изначально в огромных квартирах селились профессора, учёные, депутаты Государственной думы и другие представители городской элиты; после революции роскошные интерьеры превратились в коммуналки, помимо них в доме появились государственные организации, конторы — в частности, здесь работали Михаил Булгаков и Надежда Крупская, а на излёте советского времени здесь появились мастерские художников-нонконформистов. С отъездом одного из них, Ильи Кабакова, за границу его мастерская стала частью Третьяковской галереи, что в очередной раз подняло статус дома.

​«Есть здания, которые становятся культовыми для города, — говорит Лихачёва. — И дом страхового общества “Россия” как раз из таких. Он до сих пор воспринимается современным не потому, что соответствует нынешней моде, а потому что остаётся всё таким же удобным и качественным жильём». 

Дом-лаборатория: дом Мельникова

Дом Константина Мельникова в Кривоарбатском переулке давно стал не только одним из самых узнаваемых в Москве, но и одним из самых известных в мире зданий русского авангарда. Лихачёва считает, что привычное определение дома Мельникова как памятника конструктивизма не совсем точно.

«До​м Мельникова — это не конструктивизм. Он строится в эпоху авангарда, безусловно имеет общие стилистические черты с первым модернизмом, но сама его форма противоречит одной из главных идей конструктивизма — идее “чистой” функции. Конструктивизм исходит из того, что конструкция рождается из функции. А дом Мельникова состоит из двух врезающихся друг в друга цилиндров, и сама эта форма уже спорит с подобной логикой. По сути, это особняк эпохи модерна, который с некоторыми изменениями и более дешёвыми материалами был построен уже в эпоху модернизма». Лихачёва также обращает внимание на связи Мельникова с европейской архитектурой межвоенного периода, прежде всего с ар-деко. 

Построенный для собственной семьи архитектора, это редкий, почти невозможный для советской Москвы конца 1920-х случай частного жилья в городе. И хотя дом строился для одной семьи, он должен был стать моделью, поиском новой пространственной формы, которую в будущем можно было бы масштабировать для многоквартирных домов. 

Два пересекающихся цилиндра с сеткой шестиугольных окон выглядят эффектно даже сегодня, но дело не только во внешнем облике. Для самого архитектора дом был экспериментом — попыткой исследовать возможности пространства и найти новую архитектурную форму. Построенный в условиях огромной экономии денег и материалов, он оказался конструктивно одним из самых остроумных, продуманных домов города, opus magnum великого архитектора. Но современным дом Мельникова делает не только его экспериментальный характер, считает Елизавета Лихачёва. В отличие от многих зданий своего времени он и сегодня выглядит удивительно актуально: белые стены, отсутствие декоративного убранства — для многих именно такой образ ассоциируется с современной архитектурой.

Сам Мельников говорил об архитектуре как об искусстве пространства. Его интересовало не столько создание визуально интересного объекта, сколько то, как человек воспринимает окружающую среду, как движется внутри неё и как меняются его ощущения.

​По словам Елизаветы Лихачёвой, «дом Мельникова — это здание, которое полно визуальных и пространственных сюрпризов. Оно полностью меняется в зависимости от времени суток, освещения, от того, есть в нём мебель или нет, сколько людей находится внутри и даже от вашего настроения. Это памятник, который всё время открывается по-новому».

Неудивительно, что дом, который сейчас переживает первую серьёзную реставрацию и скоро откроется в качестве музея, до сих пор притягивает столько внимания. Перед нами не просто памятник авангарда, а архитектурный шедевр мирового уровня.

«Дом Мельникова не менее важен, чем Парфенон или виллы Палладио. Мы имеем дело с произведением архитектуры, которое интересно само по себе», — уверена Елизавета Лихачёва.

Дом-утопия: дом Наркомфина

Построенный в 1930 году по проекту Моисея Гинзбурга и Игнатия Милиниса дом Наркомфина задумывался как образец жилья для нового советского человека: свободного от быта, открытого, уверенного в завтрашнем дне. К началу строительства Гинзбург уже много лет занимался исследованием жилой архитектуры, искал баланс между частным и общественным, поэтому он предложил не дом-коммуну, с которыми в те годы экспериментировали, а дом «переходного типа», где было место частной жизни и при этом решались многие бытовые проблемы. Жильцам предлагались собственные двухуровневые квартиры-ячейки с высокими гостиными, спальнями и санузлами, но значительная часть повседневных забот должна была перейти в общественные пространства. Для этого рядом появился коммунальный корпус со столовой и помещениями для детских групп, а чуть дальше — современная прачечная. На крыше жилого корпуса разместили солярий, внутри предусмотрели общие пространства для общения и отдыха. Этот выразительный, белоснежный, похожий на плывущий в светлое будущее лайнер-дом должен был создать новый образ жизни, в которой у человека остаётся больше времени для работы, общения и саморазвития. К сожалению, в 1930-е в условиях репрессий идея максимальной открытости не сработала: вместо столовой люди всё равно предпочитали свои мини-кухни, ясли так и не открылись, а активное общение в те годы было чревато. Но сама задумка была прекрасной и «выстрелила» потом, во многом уже в наше время.

«Идея об​легчённого быта появилась потому, что женщина перестала быть исключительно хранительницей дома и стала самостоятельной экономической единицей. Возник вопрос: кто будет стирать, готовить, заниматься хозяйством? Поэтому появились фабрики-кухни, прачечные и общественные сервисы. Если посмотреть внимательно, то окажется, что многое из того, о чём тогда мечтали архитекторы, никуда не исчезло. Мы пользуемся доставкой еды, химчистками, прачечными, общественными пространствами. Фактически дом Наркомфина предугадал образ жизни современного горожанина, который всё меньше времени тратит на домашний быт и всё больше — на работу, общение и городскую среду», — рассказывает Лихачёва.

Не зря в отреставрированный дом с таким удовольствием вселились современные москвичи: люди, для которых общественные пространства, минимум бытовой рутины, гибкие планировки и жизнь за пределами собственной квартиры давно стали нормой. Скорее наоборот, это время наконец догнало дом Наркомфина. 

Дом-фильтр «Пыжёвский»

По словам Лихачёвой, главное достоинство современной эпохи заключается именно в разнообразии. Кому-то нужна компактная квартира для одного человека, а кому-то — большой семейный дом. 

Если сто лет назад главным были технические новинки, позже — поиск новых форм или нового образа жизни, то сегодня больше всего ценятся тихая роскошь и приватность. Предвосхитить запросы текущей эпохи призвано собрание особняков «Пыжёвский» в Замоскворечье, разработанное архитекторами бюро «Цимайло, Ляшенко и партнёры» и девелопером «Текта Групп». Архитектурный мотив проекта строится вокруг повторяющейся колоннады: не классического ордера, а плотной фасадной системы, где каждая из 2696 колонн задает ритм, создает глубину, пропускает свет и одновременно удерживает дистанцию между интерьером и улицей. Благодаря этому граница между домом и городом становится не плоской стеной, а промежуточным пространственным слоем. Колонны выполнены из терраццо — премиального материала на основе натурального мрамора. Его ценят за долговечность, неоднородную фактуру и способность красиво стареть. Из-за высокой стоимости производства и сложности монтажа терраццо редко используют в фасадах жилых домов, он гораздо чаще встречается в музеях, культурных институциях и штаб-квартирах крупных брендов. В частности, его можно увидеть в Музее Ива Сен-Лорана в Марракеше и в миланской штаб-квартире Fondazione Prada. 

У каждого из четырех корпусов — собственная пластика. Один работает с круглой колонной и ритмом окон, близким окружающей застройке; другой строится вокруг треугольных элементов и одного акцентного видового проема; третий получает более графичную структуру и торцевую террасу, раскрывающую виды на соседние дома. Эти различия не превращают ансамбль в набор отдельных элементов: напротив, они позволяют каждому корпусу получить свой характер, сохраняя общую строгую систему. Важна и прагматика этого решения. Сочетание панорамных окон и колонн, сквозь которые проникает уличный свет, рождает причудливые тени, и со сменой времени суток в комнате меняются световые орнаменты.

Четвертый корпус, обращенный к Большой Ордынке, устроен иначе. Его образ вырастает из анализа уличной архитектуры: декоративный ряд карнизных дентикул, характерный для классических фасадов, переосмыслен как система балконов-террас, опоясывающих дом по периметру. Так историческая деталь не копируется буквально, а переводится в современную пространственную форму.

Какие из современных построек лет через сто станут символом нашего времени, предугадать, конечно, невозможно. Но история показывает, что город и горожане запоминают не просто самые яркие здания, а те, которым удалось уловить запрос своей эпохи. И если век назад архитекторы мечтали о новых технологиях, новом быте и новых формах, то современный идеал всё чаще связан с качеством среды, вниманием к деталям и возможностью сохранить личное пространство в центре большого города.

Какие из современных построек лет через сто станут символом нашего времени, предугадать, конечно, невозможно. Но история показывает, что город и горожане запоминают не просто самые яркие здания, а те, которым удалось уловить запрос своей эпохи. И если век назад архитекторы мечтали о новых технологиях, новом быте и новых формах, то современный идеал всё чаще связан с качеством среды, вниманием к деталям и возможностью сохранить личное пространство в центре большого города.