Леонид Роберман: «Хочешь расправиться с творческим человеком — лиши его конкурентов»
У вас в этом году сразу два юбилея — ваш собственный и 30-летие театрального агентства «Арт-Партнер XXI век». «Сто лет на двоих» — так вы решили называть этот сезон. Когда возникают такие важные даты, человек волей-неволей оценивает этот период, подводит итоги и думает о будущем. Какие самые важные достижения за это время вы можете назвать? И какие главные цели ставите на ближайшее время?
Я считаю, что главные мои заслуги не в выпуске спектаклей, а скорее в возможности не выпускать то, что считаю недостойным. А главное моё достижение — это моя команда, которая позволяет мне решать самые сложные задачи и браться за самые рискованные проекты. Члены моей команды работают со мной подолгу: кто-то 18, а кто-то уже 27 лет. Решение прийти ко мне — это их выбор. И поверьте, это непростая задача — в течение стольких лет продолжать оставаться для них лидером и вести за собой.
Вы говорите только про вашу команду? Или про артистов тоже?
Нет, артистов я не имею в виду. С артистами у меня менялись отношения. Я думаю, что не только у меня. Поначалу мне очень хотелось с ними дружить. Я всё время старался доказать им, что являюсь не менее значимой творческой единицей, чем они. Но сейчас у меня нет особого желания с ними дружить. Мне в какой-то момент перестал быть интересен их мир. Наверное, остались единицы, с которыми всё так же увлекательно. Но часть из них уже ушла. Мне было очень важно, чтобы именно эти артисты меня «приняли»: Николай Волков, Юрский, Гафт. Большинство актёров зациклены на себе, и это нормально. Мне же важнее и интереснее то, что происходит вокруг.
Я вот тоже оглянулась вокруг и осознала, что за 30 лет существования «Арт-Партнера» у вашей компании не появилось ни одного значимого конкурента. Как вам удаётся в течение 30 лет удерживать это лидерство?
Секрет очень прост — просто об этом не надо не думать. Если я начну думать об этом, у меня никогда не хватит ни сил, ни времени на решение творческих задач. Я ни с кем не конкурировал и не воевал. И я никогда не хотел сделать свой собственный театр, но я всегда хотел сделать «лучший» театр. Я просто шёл вперёд, создавая один спектакль за другим, понимая, что времени очень мало и тратить его на «конкурентную борьбу» просто нецелесообразно. Я не уверен, что за это время совсем не появилось конкурентов. Мне вот очень нравится компания Эльшана Мамедова «Ателье», у неё тоже есть своё направление, стиль, свои артисты. Интересно то, что делает Олег Карлсон в «Пространстве внутри». А вообще, хочешь расправиться с творческим человеком — лиши его конкурентов. Поэтому не дай бог мне остаться одному на этом поле.
Вам приходилось самому закрывать спектакли?
Я несколько раз снимал спектакли после двух-трёх показов. Тем самым публично признавал свою ошибку. Например, однажды мы закрыли спектакль Константина Богомолова, сыграв его 9 раз. А спектакль Владимира Панкова «Кто боится Вирджинии Вульф?» мы сыграли всего 7 раз. Спектакль случился, но не ко времени. Я допускаю, что если бы мы его сейчас выпускали, то была бы совершенно другая история, и он бы мог жить и жить. И я спокойно сейчас об этом рассказываю, потому что в дальнейшем эти режиссёры и другие, чьи спектакли я был вынужден закрыть, полностью доказали свою состоятельность. Театр, как ни одно из искусств, теснейшим образом связан со своим временем. Кстати, я даже думал, что спектакль Антона Фёдорова «Мадам Бовари» пять лет назад не нашёл бы своего зрителя (и я допускаю, что был бы вынужден его закрыть), а сейчас идёт с аншлагами. Режиссёр, как, впрочем, и любой художник, заканчивается в тот момент, когда он перестаёт чувствовать время.
Закрытие спектакля сильно ударяет по финансам?
Да, ударяет. Театр — это один из самых рискованных видов бизнеса. Ты можешь всё предусмотреть, собрав воедино прекрасную пьесу, великолепных артистов, классного режиссёра, подстелить соломку везде, где только можно, и проиграть. Деньги жалко, конечно, ведь ты мог распорядиться ими иначе. Был недавно спектакль, который я просто не выпустил, — «Пух и прах» далеко не бездарного режиссёра. Но важно не переживать о потере денег, а найти ответ, на каком этапе создания спектакля произошла та самая ошибка, которая привела к его закрытию, поблагодарить Бога за бесценный опыт и больше её не допускать. Поэтому главная задача — не исчерпать ресурс и, как говорил Юрский, вовремя «духу набраться».
И для продюсера это тоже важно?
Да, самое главное для продюсера — животворная (или животворящая) идея. Будет идея — будут и деньги. А вот чтобы она появилась, эта идея, нужно беречь себя, не растрачивать попусту. А нынешнее время опасно именно тем, что зачастую в основе произведения лежит не идея, а желание авторов показать себя, продемонстрировать свою фантазию и собственный талант.
Вы как-то сказали в интервью, что сравниваете свою работу с ювелирным делом. Я хотела спросить, какими качествами должен сейчас обладать продюсер в России?
Ювелирное — очень точно сказано, ведь это про точность, про отсутствие мелочей, про проработку каждой детали, про видение целого, всего и сразу. На самом деле это профессия, где нет ничего случайного и где ты должен быть максимально сосредоточен на процессе, категорически нельзя отвлекаться на какие-то другие дела. Грубо говоря, сначала есть идея, она ещё не оформлена, потом появляется режиссёр, артисты, потом — декорации, и постепенно твой проект всё в большей степени, как сказал когда-то Плятт, «выпукливается». Но если ты в какой-то момент его отпустишь, переключив своё внимание на другое, жди беды.
То есть параллельно ничем нельзя заниматься?
Л. Р. Нет, можно что-то и параллельно делать, но проект нельзя «отпускать». До самого выпуска. Здесь нет более важного и менее важного. Здесь важно всё. Мой педагог Борис Гаврилович Голубовский говорил, что талант — это умение довести свой замысел до конца. А это самое-самое сложное, потому что требует твоего полного погружения.
А вы вообще вмешиваетесь в репетиционный процесс? У вас же режиссёрское образование.
Да, я могу вмешаться. У меня даже была история с Шерешевским, когда я остановил репетиции «Торговцев резиной». Я пришёл на несколько репетиций, и мне показалось, что он не в ту сторону ведёт спектакль. Я один раз с ним поговорил, второй раз поговорил, третий и понял, что не смогу его переубедить. И остановил проект. Просто сказал: «Всё, Пётр, мы перестаём репетировать». И тут же начал переживать. Эти мучения продолжались ровно три месяца. Мне казалось, что я совершил ошибку. Ведь у настоящего режиссёра должен быть свой язык. А я подошёл к этому с точки зрения СВОЕГО опыта. И попытался навязать своё мнение другому художнику. Через три месяца я позвонил Петру и честно признался, что совершил ошибку. На что Пётр мне сказал: «Ну так если она совершена, давайте её будем исправлять». Я сразу позвонил всем трём артистам, и все трое приняли мои извинения и продолжили репетировать. Больше эту ошибку я не совершал. На репетиции нашего следующего с Петром спектакля «Мастер и Маргарита» я не зашёл ни разу. «Пусть лучше сами там как-нибудь выкарабкиваются», — сказал я себе.
А вы можете себя назвать худруком? Ведь «Арт-Партнер» — это практически театр с довольно большим и разнообразным репертуаром.
Театр — это не стены. Театр — это напряжение, электричество, которое возникает между актёром и зрителем. А если этого напряжения нет, то какими бы ни были стены, театром это место назвать нельзя. Я не хочу называть себя худруком. Худрук — это всегда определённое художественное направление. Как у Эфроса, Товстоногова, Любимова. У меня нет одного направления. Я за широту творческих форм. Моя задача — собрать воедино самых одарённых людей и создать нечто невиданное до сих пор. Поэтому я в большей степени менеджер, чем худрук.
А вам помогает опыт работы за границей, например, в Испании?
Очень помогает, потому что в России 30 лет назад театральный процесс развивался с задержкой приблизительно лет на 20. Особенно в первое время мне это очень помогало.
Планы на юбилейный сезон уже все сформировались?
Первая премьера — «Мастер Маргарита» в постановке Шерешевского в театре «Маска». Её мы все ждём с нетерпением, там будет много нестандартных решений. Дальше — Татьяна Тарасова в МТЮЗе будет ставить «Коварство и любовь». Потом Клим Козинский в «Современнике» поставит «Консьержа». Данила Чащин — «Враги. История любви». А потом ещё Никита Кобелев… Но это пока ещё не подтверждено. И Фёдоров ещё, но это уже в следующем сезоне.
Идея постановки той или иной пьесы чаще всего исходит от вас?
Идея «прилетает» иногда из окна, иногда из двери, иногда «вылезает» из пола. Многие считают, что я делаю только то, что хочу, и что бы мне ни предлагать, я всё равно откажу, потому что сам всё нахожу. Это ложные представления обо мне. Мне как раз очень хотелось бы, чтобы однажды раздался звонок и человек пришёл со своим предложением. Но только идея должна быть сумасшедшей.
Какой из спектаклей, который, возможно, сейчас уже не идёт, вы считаете своим самым главным успехом и которым больше всего гордитесь?
Больше всего я горжусь спектаклем, который у нас как раз идёт сейчас, — «Это всё она» режиссёра Данилы Чащина. Самый «человечный» спектакль за все 30 лет существования агентства. Где совпало всё: тема, время, моя собственная судьба... Мы часто говорим, что актёры — штучный товар, что они незаменимы. А на самом деле незаменимых очень мало. Но в этом спектакле я не могу никого представить на месте Виктории Толстогановой. И дай бог, чтобы я сумел надолго сохранить этот спектакль.
