Суд Парижа: Двадцать бутылок, которые потрясли мир
Этого не могло случиться. Никак не могло.
Этого никто не задумывал, не ждал и не предполагал. Все — от организаторов до случайно заглянувшей на огонёк прессы — ждали иного и к иному готовились. Да, собственно, и готовиться было особо не к чему. Просто молодой тридцатипятилетний владелец винного бутика в Париже позвал десять экспертов продегустировать вина Калифорнии. Даже десятку набрать не удалось — событие было слишком мелким, чтобы специалисты с жаром за него ухватились. Даже зрителей практически не было — разве что забежали из любопытства пара молодых сомелье. Даже пресса не явилась — лишь один американский журналист, приятель организатора, зашёл скоротать пару свободных часов. И никто даже не догадывался, что «Суд Парижа» изменит не только весь мир вина, но — в той или иной степени — жизнь каждого, кто в этот день попал в руки шутницы-судьбы.
Главным виновником всего случившегося стал Стивен Спурье — англичанин, виноторговец и искренний фанат винной Франции. Как признавался он однажды в интервью, впервые ему довелось попробовать вино в 14 лет — и мальчик сразу же решил, что это станет его хобби. А поскольку винные изыски сочетались с его родным туманным Лондоном примерно как портер — с виноградниками Бордо, строить свою профессиональную биографию он отправился в Париж. Там Спурье открыл небольшой винный магазинчик, а вскоре — и винную школу Académie du Vin, где стал учить французских любителей и профи дегустировать и понимать вино. Англичанин, обучающий парижан винным премудростям, был, конечно, фигурой парадоксальной; французам бы ещё тогда задуматься — но нет, упустили, что поделать.
Калифорнийские вина до Парижа добирались небыстро. Однако Спурье, всегда любивший новинки, получил несколько наименований в преддверии двухсотлетия США и решил, что для французской публики это будет интересный опыт. Дегустация, которую он запланировал на май 1976-го, должна была придать продукции неизвестных французам калифорнийских виноделен какой-никакой статус: если уж эксперты по вину согласились попробовать, то простой увлечённой публике такой опыт тем более не помешает.
Спурье, не привыкший ничего делать наполовину, задействовал все свои связи, чтобы пригласить на дегустацию лучших из лучших экспертов. В конце концов это ему почти удалось. Среди дегустаторов на «Суде Парижа» оказались настоящие гранды винной Франции: генеральный инспектор контроля вин по происхождению Пьер Брежу, совладелец легендарного Domaine de la Romanée-Conti Обер де Виллен, главный редактор авторитетнейшего винного издания Франции La Revue du Vin de France Одетт Кан, владелец гремевшего в те годы трёхзвёздного мишленовского ресторана Le Grand Véfour Рэмонд Оливер… Были, правда, фигуры поскромнее, вроде Клода Дюбуа-Мийо, всю жизнь проработавшего в семейном автомобильном бизнесе, или Мишеля Доваза, представившегося сотрудником Французского энологического института, никогда в природе не существовавшего. Спурье хотел набрать десятку присяжных, но последнего участника найти, увы, не удалось. Впрочем, и остальные собрались не ради престижа, а лишь потому, что были вовсе не против попить вина под открытым небом в приятной компании коллег и светских знакомых по винному бизнесу. Все они ожидали не более чем приятного дня в кругу ценителей и не подозревали, что им предстояло написать одну из самых скандальных глав в истории виноделия.
Спурье пытался собрать на мероприятие французскую прессу, но тут его ждал оглушительный провал: ни один французский репортёр не пожелал написать заметку о столь мелком событии. На дегустации оказался лишь Джордж Табер, американец из Time. Как позднее признавался репортёр, идти ему особо не хотелось, но со Спурье он приятельствовал и даже ходил на занятия его винной школы, а заняться в тот день ему было особо нечем. Знай он, каким мощным рывком для его карьеры обернётся событие, наверное, аккредитовался бы первым — но, впрочем, для Табера эта история и так обернулась как нельзя лучше.
Правда, кое о чём коварный Спурье в разговорах с экспертами умолчал. Как он признавался позже, изначально он планировал выставить на дегустацию только калифорнийские вина, но затем, узнав, что продукция из Америки большинству участников будущего жюри незнакома, решил добавить для сравнения Францию. Позже англичанина обвиняли в том, что он нарочно подобрал не лучшие образцы французского красного и белого, но это обвинение однозначно было несправедливым. Спурье намеренно выбрал для дегустации два образца Grand Cru, включая знаменитое Mouton Rothschild, и два — Deuxième Cru. Он был уверен, что вина великих апелласьонов непременно сокрушат соперников с разгромным счётом. Он и правда был отчаянным поклонником Франции и неколебимо верил в её победу. Но вот о том, что в дегустации будут участвовать ещё и французские образцы, некоторым судьям он сообщить забыл. По крайней мере, так утверждали сами эксперты. Этот неприятный штрих, как ни крути, подпортивший чистоту эксперимента, все эти годы оставался единственным мутным пятном в истории «Суда Парижа».
Потому что дальше всё было кристально ясно.
Дегустация была «слепой» и проходила в два этапа. Сначала эксперты оценивали белые вина из сорта шардоне — четыре бургундских и шесть калифорнийских, затем перешли к красным на основе каберне совиньон — и вновь шесть образцов представляли Штаты, а ещё четыре прибыли из Бордо. Судьи выставляли оценки по двадцатибалльной шкале. А когда дегустация закончилась и цифры подсчитали, оказалось, что Калифорния одержала сокрушительную победу: в линейке белых вин первое место досталось Château Montelena 1973 года из долины Напа, а среди красных победило Stag's Leap Wine Cellars, тоже из Напы. Даже знаменитое Mouton Rothschild оказалось на второй строчке таблицы.
Скандал вспыхнул мгновенно — и не утихал много лет.
Услышав результаты, Одетт Кан попыталась отобрать у Спурье свои оценочные листы, но безуспешно. Обида осталась на всю жизнь: больше Кан с организатором «Суда Парижа» не заговорит никогда. Пьер Тари, один из судей, владелец известной винодельни Château Giscours, обозвал Спурье «вероломным англичанином», который не ценит возможность работать во Франции. Барон Филипп де Ротшильд, владелец Mouton Rothschild, лично позвонил Оберу де Виллену, обвинив его в саботаже многолетних усилий, благодаря которым винный дом получил статус Premier Grand Cru. А через три дня на 52-й странице Time вышла заметка Джорджа Табера — и пламя вспыхнуло с новой силой.
Больше всего, конечно, досталось Спурье. В парижских гостиных и судебных присутствиях его обвиняли в подтасовке результатов, в неправильном подсчёте баллов, в тенденциозном подборе вин и в прямом мошенничестве. И хотя ни одно обвинение в итоге так и не было доказано, французских виноделов это не волновало. Спурье на долгие годы стал персоной нон грата для многих винных домов в Бордо и Бургундии, и даже десять лет спустя Château Haut-Brion отказывался продавать ему бутылки для дегустаций. Спурье со свойственным ему упорством приобретал вина Бордо в рознице и пытался искать новых партнёров, но через несколько лет смирился с тем, что Париж его не любит, и перебрался на родину, в Лондон — благо репутация маститого винного критика и эксперта теперь была гарантирована ему в любой стране. Кроме Франции, конечно.
Что касается триумфаторов из долины Напы, своё вознесение из безвестности к вершинам мирового виноделия они восприняли на удивление спокойно. По свидетельствам очевидцев, владельцы виноделен-победительниц Château Montelena и Stag's Leap Wine Cellars отозвались на известие о своей виктории сдержанным: «Отлично». Для них успех был линией старта, началом большой работы. «Суд Парижа» с почётом водрузил Калифорнию на мировую карту главных винодельческих регионов, и виноделам долины Напы предстояло на ней освоиться. Что ж, они справились: за последующие десять лет цена на калифорнийский виноград выросла втрое, площади виноградников расширились вдвое, а участки для обустройства виноделен поднялись в цене в четыре раза. Ширились инвестиции, шальные деньги Голливуда и Кремниевой долины текли в Напу, рядом со скромными семейными хозяйствами вставали частные винодельни Френсиса Форда Копполы и семейства Дисней. А вскоре сдались и французские гранды. В 1978-м в долину Напы пришёл Филипп де Ротшильд, создав винный дом Opus One, а в 1983-м семья Муэкс, владельцы легендарного бренда Pétrus, открыла в Калифорнии винодельню Dominus Estate, которую тоже ждало славное будущее.
Десять лет спустя, к десятилетию авторитетного Wine Spectator, Спурье попробовал повторить «Суд Парижа» в Нью-Йорке. И на сей раз в слепом состязании красных вин первые места заняли калифорнийцы. Но тут уже никто не удивился.
Мир стал иным. Долина Напы уже уверенно чувствовала себя в рейтингах рядом с легендарным Бордо. Старый Свет всё охотнее открывал для себя новые винные рынки, стремительно развивавшиеся на дальних берегах: Чили, Аргентина, ЮАР, Австралия, Новая Зеландия… В современной технологичной реальности виноделие уже было не столько таинством, сколько технологией, и её брали в свои руки те, кто ощущал в себе силу и обладал знаниями, пусть даже за спиной у них не стояли многие поколения предков-виноделов. Новые виноделы без оглядки на сословные и географические мифы исследовали и развивали перспективные терруары порой очень далеко от холмов Бордо.
Как, к примеру, великий энолог Патрик Леон, многие годы работавший с Филиппом де Ротшильдом, делавший ассамбляжи для Mouton Rothschild и Opus One, а в 2007-м увлёкшийся… Краснодарским краем! В 2019-м, незадолго до смерти, он получил 91 балл от Паркера за «Лефкадию.Резерв» 2012 года.
Ведь дело уже давно не в географии.