Иллюстрация: Veronchikchik

— Мы к вам по хозрасчёту, нам двадцать два года, — сказала пожилая и усталая на вид женщина, проходя в мой кабинет.

С некоторым трудом я всё же догадалась, что речь идёт о возрасте её сына, которого она повелительным жестом оставила сидеть на банкетке в коридоре.

— Я вам сейчас наши вводные расскажу, потому что он сам этого не сможет. А потом его позову, выйду, и вы уже с ним поговорите. Хорошо?

Я пока не знала, хорошо оно, плохо или никак, но на всякий случай кивнула.

— Сейчас у нас основной официальный диагноз — шизофрения, но бывало, что ему и диссоциативное расстройство личности ставили, и атипичный аутизм, и ещё что-то — сейчас уже всего не вспомнишь. Пара психиатров честно сказали, что не знают точно, что это такое, но лечить всё равно надо, а ещё одна, лет десять назад, говорила, что он у нас визионер, как Жанна д’Арк, и лечить его — только портить. Впрочем, он обычно любые таблетки отказывается пить категорически, и лечат его фактически только когда он в больницах лежит.

Я искренне и молча посочувствовала женщине, её предельно усталый вид сделался для меня совершенно понятным. Устанешь от такого.

Женя родился без всяких нарушений и до пяти лет развивался как совершенно обычный ребёнок. Потом начались странности, которые медленно нарастали: он боялся засыпать, часами сидел, раскачиваясь в кровати, большинство детей в садике начали его избегать, но некоторые, наоборот, ходили хвостом и просили рассказать историю. Истории были вычурные и страшные. Иногда мальчик целый день молчал, ограничиваясь несколькими простыми словами за сутки.

Нарушений интеллекта тогда никто не фиксировал, ПМПК (направили из садика) не нашла никаких противопоказаний, и Женя пошёл в обычную дворовую школу. Сумел проучиться там всего два класса, потом учительница сказала: «Мы всё, больше не можем, не стоит мучить ни меня, ни ребёнка», ещё два года на домашнем обучении, потом — с большими пропусками на диагностические госпитализации — коррекционная школа до девятого класса, дальше, в общем-то, уже ничего.

— Что сейчас у Жени с интеллектом? — спросила я.

— Не знаю, — пожала плечами женщина. — Очень неровно. Иногда он неделями почти не говорит. Иногда общается с нами почти как нормальный парень его возраста. Изредка скажет что-то такое и так, что мне и отцу кажется: он старше и умнее нас. С малознакомыми людьми, если захочет, может говорить так, что они иногда даже не догадываются, что с ним что-то не в порядке. Знакомые, конечно, замечают. Вы, наверное, тоже заметите как специалист, хотя он, скорее всего, будет стараться вам понравиться.

— Это ваш единственный ребёнок?

— К сожалению, да.

— У Жени психиатрическая инвалидность, так? Что он делает целыми днями? Может ли ухаживать за собой? Помогать по дому? Проявлять какие-то инициативы?

— Всё может, если захочет. Хочет нечасто. Уход за собой — никаких проблем никогда не было, только иногда — после больницы он всегда заторможен от лекарств. Что делает? Много читает и слушает аудиокниги разных жанров — художественные и нехудожественные. Не слишком много играет в достаточно сложные компьютерные игры. Иногда на несколько месяцев как бы встряхивается и находит какую-то подработку — в интернете или просто в жизни (его не везде берут, но, если хочет, он находит). Все заработанные деньги отдаёт мне. Потом бросает. У него есть идефикс, кажется, он уделяет много времени её обдумыванию и разработке.

— Идефикс? Какая?

— Что мир состоит из множества измерений, между которыми можно перемещаться.

— Ну, не сказать, чтоб это уж такая оригинальная идея, — заметила я. — Её вроде как даже некоторые действующие физики разделяют… Или Женя прям сам может перемещаться?

— Увы, — вздохнула мать. — Он думает, что может.

— И как там, в других измерениях? — с любопытством спросила я. — Он рассказывает?

— А давайте вы сама с ним об этом поговорите, а? — уныло предложила женщина и встала, собираясь уходить.

— Погодите! — воскликнула я. Двадцать два года, семнадцать из них — тяжёлые психиатрические диагнозы, лечение таблетками и прочим, психбольницы. — А вы ко мне-то — зачем?

— Да он сам захотел, — пожала плечами мать Жени. — Книжки какие-то ваши читал, сказал, что хочет у вас спросить, вдруг вы ответите… На самом деле — будет просто свежему человеку весь этот свой бред рассказывать. Вы уж простите нас, что время занимаем, он так-то редко куда из дома выходит, когда не в больнице и не очередной эпизод насчёт работы…

— Не волнуйтесь, — прервала я женщину. — Это вообще-то моя работа, к тому же и про другие измерения мне всё-таки не каждый день рассказывают.

Женя высокий, нервный и черноволосый, с длинными пальцами, хорошо пригодными для рояля или клавиатуры компьютера. Такой же усталый, как мать, или даже больше. Воздействие препаратов? Ещё странность: по его подвижному лицу очень трудно определить возраст. Вот кажется подростком или даже совсем мальчишкой, то вдруг тени ложатся так, что — почти старик.

Обычно я большую психиатрию чую ещё в коридоре. Здесь я не чувствовала ничего — и это (учитывая анамнез) не могло меня не настораживать.

— Я давно читал вашу повесть «Класс коррекции», потом смотрел по ней фильм (мне не понравилось), недавно — спектакль в ТЮЗе (понравилось очень). Скажите, там у вас герои попадают в другой мир, а вы сама в это верите?

— Мы говорим о литературе? — решила уточнить я.

— Нет, — сказал Женя и тяжело вздохнул. — Вы правильно ставите вопрос. Я переформулирую: допускаете ли вы существование других миров, ну, скажем так, — параллельных нашему?

— Конечно, допускаю, — легко согласилась я. — Совершенно пока не проверяемая, но и ничему вроде бы не противоречащая гипотеза.

— А если человек может между ними перемещаться?

— Это уже сложнее. Этот человек — ты? И как технически ты это делаешь? И как возвращаешься обратно?

— Понимаете, всё именно так — как вы и сказали, — сложнее…

— Расскажешь? — всё равно никаких других дел на этот час у меня не было. Да и Женя ведь именно за этим и пришёл, разве не так?

Вот история, которую мне рассказал Женя. Судите сами, уважаемые читатели.

Может быть, он делал это и до школы. Но он не помнит. Осознал, что происходит, где-то лет в шесть-семь-восемь. Засыпая, он, как и все люди, видит сны. И в этих снах может что-то делать. Не всегда ему удаётся сделать то, что он хочет, но иногда — удаётся. И тогда он может проснуться в том мире, в котором это — уже сделано, и так и есть. Но вся загвоздка в том, что, проснувшись, он помнит и тот, предыдущий, мир, в котором многое было иначе.

— Я поясню вам на примере. У меня умерла собака, Жулька. Она была уже старая, но я всё равно по ней очень горевал, думал о ней, вспоминал. А потом мне приснился сон, где Жулька молодая, весёлая, бегает за палкой — такое же у всех бывает, правда? И я выбрал этот мир, где Жулька ещё жива, и в нём и проснулся. Но при этом я помню, что «на самом деле» (то есть в том, другом, моём прежнем мире) она умерла, и я сам её хоронил в леске у нас на даче.

— То есть ты можешь менять миры по своему желанию?

— Нет, не совсем так. Смотрите. Мой отец умер от инсульта, когда мне было 15 лет. Всё произошло у меня на глазах (от матери Жени я знала, что его отец жив, и у меня по спине побежали мурашки). Я много раз видел это во сне в разных видах. Я хотел это изменить. Я читал литературу. Потом во сне я заранее подавал ему известное мне и как бы заготовленное мною лекарство, и да — иногда я просыпаюсь в мире, где папа жив до сих пор. Но мне так и не удалось выбрать (или создать?) мир, в котором он бы не пил, не напивался иногда до скотского состояния и не загонял себя фактически в этот самый ранний инсульт… Вы понимаете?

— Не уверена, — честно сказала я. — Но я пытаюсь. А что в твоих мирах с течением времени? Тебе в них всегда 22 года?

— Нет, конечно, — тонкие губы Жени искривила усмешка. — Я могу вернуться в детство. Иногда я доживал в каком-то мире почти до старости…

— Почти до старости… — я попробовала это осознать. — Так ты хочешь сказать, что ты видел будущее нашего мира?

— Того мира, в котором я тогда оказывался, — уточнил Женя.

— И что там? — не удержалась я (а кто бы удержался?).

— Они разные. Много вариантов будущего. Какие-то лучше, какие-то хуже. Но это, конечно, субъективно…

— А что ты там делаешь? Дожил почти до старости… Кем? Тоже… — я поймала свой следующий вопрос на кончике языка, но Женя успел его прочесть в моих мыслях.

— Тоже психом и бездельником? — это вы хотели спросить? Нет, далеко не всегда. Однажды я даже много лет был руководителем, лидером поселения… — усмехнулся он.

— Поселения? — я удивилась странному слову. — Это был город? Деревня?

— Поселение, — спокойно повторил Женя. — В том мире на тот момент существовали только они. И там я, кстати, собирался дожить свою жизнь до конца и умереть, там я был нужен другим людям и эффективен, но потом подорвался на старой… ну, как бы мине, и в последний момент, в своём смертном сне-видении, всё-таки не удержался, прыгнул… Это была, конечно, слабость…

— На старой мине? — тут мне захотелось скрипнуть зубами или что-то такое. — Тебе довелось побывать хоть в одном мире без войны?

Мне показалось, что он перебирает воспоминания.

— Да, довелось. Но там у людей были свои проблемы. Довольно неприятные, как мне помнится.

— Ты можешь переходить (создавать новый мир) по собственной воле?

— С очень существенными ограничениями, но, в общем, — да.

— Ты пришёл ко мне, чтобы всё это рассказать?

— Не совсем. Я подумал: вы не психиатр, вы скорее писатель, вдруг вы послушаете, и у вас найдётся для меня совет в какой-нибудь другой плоскости, кроме как «поменять таблетки» и «попробовать арт-терапию»…

Я задумалась. Потом решила уточнить:

— А я вот чего не понимаю. Когда ты из своего сна в этом мире проснулся в другом, что в этом-то осталось? Ты здесь — фьюить! — и исчез или продолжаешь здесь жить себе до смерти как ни в чём не бывало? Путешествует между мирами (создаёт новые миры?) — что? Тело? Или только какая-то часть твоего сознания?

— Я точно не знаю, — подумав, сказал Женя. — И не вижу сейчас способа проверить. Но мне кажется, что — второе. Я иногда думал (и сейчас, бывает, так думаю), что так же, как я, делают вообще все люди, и это как раз и связывает все миры в единый континуум, просто они не помнят. А я — ну, нарушение какое-то, сбой настроек — почему-то помню…

— Ну, если всё так, тогда я знаю, что тебе сейчас нужно сделать, — решительно сказала я.

— Да? Знаете? — Женя просто ужасно удивился. Явно не ожидал. — Говорите скорее!

— Давай примем твой рассказ как рабочую гипотезу. Тогда всё это у тебя не шизофрения и не диссоциативное расстройство, это множественность миров, по которым можно перемещаться. Ок. Также из этой гипотезы следует, что рано или поздно ты (некое ядро личности, сознания) тот мир, в котором мы с тобой сейчас разговариваем, покинешь и отправишься куда-то ещё. Но тут всё равно останется твоя мать и её сын Евгений, правильно?

Женя кивнул, сосредоточенно вслушиваясь в мои слова.

— Тогда смотри. Ты, прыгая между мирами, неоднократно и с переменным успехом пытался спасти и даже избавить от алкоголизма собственного отца. Похвально, хотя и сомнительно. Но вот мать… здесь у тебя, мне кажется, гораздо больше возможностей для улучшизма ситуации, причём прямо в этом мире. К мужу-алкоголику она, видимо, как-то уже приспособилась, но вот нельзя ли ей на момент, когда ты отправишься дальше странствовать по звёздам, оставить вот прямо здесь нормального, хорошо адаптированного сына, который в дальнейшем (тебя здесь уже не будет, это мы помним) сможет о ней и об отце (если вдруг его инсульт в этот раз будет не смертельным?) позаботиться?

— Звучит хорошо. Но что конкретно я должен сделать?

— Прямо сейчас делом доказать ей и миру, что ты — нормальный.

— Как? Как конкретно? Перестать говорить об этой множественности миров?

— Пфу! — пренебрежительно фыркнула я. — Евгений! Ты же годами руководил поселением где-то в зоне постапокалипсиса! И ты не хуже меня знаешь, что человек — это вовсе не то, что он думает, чувствует, говорит или намеревается. Человек — это ровно то, что он делает!

— Что делает нормальный человек?

— Фрейд говорил: нормальный человек — это очень просто. Он должен любить и работать.

— Гениально! — почти сразу признал Женя.

— Рада, что ты с этим согласен. Тогда, прежде чем ты покинешь этот мир, ты должен в этом своём теле и в этом своём мозгу довести эти два навыка до автоматизма. И тогда твой долг перед матерью будет исполнен. Они с отцом (если он к тому времени будет ещё жив) останутся в надёжных руках взрослого нормального сына. Любить и работать.

— Во всяком случае, это понятная и конкретная цель, и это я могу попытаться.

— Удачи! — я помахала рукой, прощаясь, ибо наше с Женей время вышло и в кабинет уже рвался следующий посетитель.

— Он устроился на работу в пункт «Озона» и учится онлайн на какого-то тестировщика, — шёпотом сказала мне мать Жени. — Я даже не хочу знать, что вы ему сказали. Уже прошло три месяца. Выглядит совершенно нормальным. На той неделе ходил в кино со своей сменщицей, девушкой Ритой. Обсуждает с отцом футбол, а мне показывает кулинарные рецепты и ролики про животных из интернета. Скажите мне только, это надолго?

— Я не знаю, — тоже почему-то шёпотом сказала я. — Думаю, пока не позовут другие измерения. Но мы же можем надеяться?