Издательство: NoAge

До вечера было ещё далеко, но этот день уже доставил мне столько неприятностей, что я боялся его продолжения. Нельзя ведь отказаться прожить только половину дня: или проживи весь отпущенный тебе остаток вечности, или не живи вовсе.

Можно, правда, избежать городских тенет, оседлав коня и умчавшись неведомо куда. Я колебался между подобным решением и попыткой нанести визит Лусиане, что было маловероятно.

Это представлялось возможным только в сопровождении кабальеро из Монтевидео, но его тело, словно пригвождённое, извивалось червяком в постели. Для моей затеи он был совершенно бесполезен, и я, молча взглянув на него, подумал: смерть его будет мне безразлична.

Собственно говоря, и до моей смерти мне тоже не было дела, отчаянно захотелось всё бросить, не видеть ни моей постылой комнаты, ни раскалённой, пыльной улицы, растянуться прямо тут, на полу, и обрести покой.

Войдя через заднюю калитку, я увидел во дворе служанок, посвятивших часы сиесты приготовлению варенья. Под открытым небом в больших железных тазах они варили очищенные плоды.

Я обливался потом, лицо страшно горело из-за налипшей красной пыли. Представив себе, как тёплая вода живительно омывает моё тело, я велел приготовить ванну, пользуясь разведённым женщинами огнём.

В моей комнате поставили большую кадку, добавив для аромата эвкалиптового масла.

Слуга потёр мне спину мокрым полотенцем.

Затем я велел ему уйти.

Долго сидел в воде, наслаждаясь умиротворяющим покоем, уносясь в воображении к далёкому очагу, а затем ближе, сюда, к возможной любви Лусианы или другой приятной и здоровой женщины, необходимой мне так же, как пища.

Ванна меня взбодрила, ко мне вернулась уверенность, и хватило самой малости, чтобы я настроился и решил действовать. По пути из комнаты на улицу мне встретился хозяин, дон Доминго, он одобрительно и отечески произнёс: «Слышал, слышал: ванна удалась на славу». Поприветствовав его лёгким поклоном и не задерживаясь, я ответил самодовольной, дружеской улыбкой, весьма польщённый его вниманием.

Разумеется, я заслуживал доброго отношения и радушного приёма. Об этом свидетельствовал тонкий комплимент моего хозяина, дворянина.

Если ванну принимает такой старый человек, как он, считается, что этот чистоплотный старичок просто оберегает себя от болезней. Но для тридцатипятилетнего мужчины ванна предполагает иные мотивы.

Хотелось приключений, пусть и рискованных, я даже подумал: пусть гость из Монтевидео подольше будет прикован к постели. Вняв укорам совести, решил снова зайти и справиться о его состоянии. Оно вызывало тревогу: начались страшные приступы горячки. Я испугался, не моя ли в том вина, ведь я недавно пожелал ему дурного.

Его положение и терзавшие меня муки совести умерили мою прыть, но тут промелькнула мысль: ведь я и сам могу умереть от такой же пищи и подобных колик хоть через неделю. Умереть аскетом с бурлящей от страсти кровью, в вечных стенаниях, не оставив на свете ни одной женщины, которая бы покаялась, что согрешила ради Диего де Замы.

Ведь Диего де Зама, годами не целовавший никого, кроме своей жены, в душе признавал, как чужд он завету верности и как нужен ему кто-то, кто разделил бы с ним весь этот сумбур желаний и жгучих терзаний.

К любви, но вовсе не лучезарной и радостной, шёл я под этим сумрачным, вечерним небом. Мне ли было не знать этого.

Несомненно, я шёл навстречу любви. Но, решительно настроенный, не учёл очевидного: одного влечения мало, нужна ловкая комбинация.

Дойдя до её дома, я с досадой осознал, что предлога для визита у меня нет.

Попросил доложить обо мне сеньоре. Лусиана сидела за шитьём в гостиной и, не удивившись, оказала мне благожелательный приём.

Мы оба изобразили, что весьма интересуемся делами гостя из Монтевидео. Она сожалела об отсутствии мужа. Дала слово на следующее утро отправить с посланием раба, прибывшего из имения.

Доверительно призналась:

— Муж влюблён в меня по-прежнему, как в начале нашего супружества. Находясь в отъезде, осаждает нежными письмами.

Я набрался смелости:

— Сеньора, мне больно это слышать.

— Почему?

— Я ревнив.

Она живо отрезала:

— Ничто не даёт вам на это права.

Повисло молчание, но я упрямо не отступал от своей цели и повёл себя не по-рыцарски — не попросил прощения и не ушёл.

Она молчала со смиренным, удручённым видом. Сказала, что немало женщин терпеть её не могут за независимость и слишком много мужчин заблуждаются относительно её поведения, ведь она подолгу бывает одна, поскольку не разделяет тяги мужа к имению, однако дома, да и вообще в этой стране задыхается. Она не берётся судить о других, так как приехала из Испании ещё в отрочестве; но предполагает, что в больших городах люди не так страдают от одиночества, потому что не замкнуты в столь тесном мирке.

Следить за ходом её мыслей не хотелось, но я ждал подходящего слова, чтобы перейти к более серьёзным намёкам или действиям. Пока она жаловалась на безысходность, я подготавливался к штурму, разглядывая её придирчиво, чуть ли не с раздражением, поскольку не видел в её поведении ни малейшего отклика на то, что мне казалось неминуемым. По правде говоря, череп её вблизи являл собой как бы изнанку красоты, а мощная выпирающая челюсть напоминала лошадиную.

Она тихим голосом завершила свою речь, только я уже давно не слушал и не понимал, надо ли отвечать. Словно сожалея, что приходится об этом говорить, Лусиана молвила:

— Диего, близится ночь, уже поздно. Будем благоразумны.

Она назвала меня задушевно — Диего; просила о благоразумии и, похоже, связывала нас узелком соучастия. Вот мой триумф, неожиданная победа. Я воспринял это с волнением, радостью и жуткой неуверенностью, не зная, когда и как смогу этой победой воспользоваться и стоит ли брать инициативу на себя.

Алчущий, пылкий, влюблённый, да-да, влюблённый, я лишь произнёс, взяв её за руку:

— Лусиана, моя Лусиана.

И она кивнула, вздохнув, не проронив ни слова, потупила взор, вызволяя свою горячую пленницу из моих рук, и на прощание приказала:

— Теперь — до завтра.

Всё вышло чересчур легко, слишком просто. Но меня страшила такая удача.