Даниил Духовской — о новой книге Эдуарда Лимонова «Я не хочу быть простым человеком»
Чем эта книга отличается от других книг Лимонова, описывающих тот же период?
Тем, что это «репортаж в прямом эфире» — из тех лет, когда завязывался и разворачивался роман Эдуарда Лимонова с Еленой Щаповой. Позднее Лимонов много раз вспоминал те дни 1971 года, но то, как правило, был отъюстированный взгляд писателя с большой временной дистанции. Здесь же свежие, как фреш, эмоции, детали, диалоги. Никакой подделки, свидетельские показания. Сквозь непричёсанность, временами даже корявость текстов, собранных под этой обложкой властно проступает лимоновский талант обращения со словом. Это хотя и ранние, но тексты большого художника.
Значительная часть прозы Лимонова сравнима с дневниками. Только вот в романах всё-таки есть художественный вымысел, и современники (например, Владимир Алейников) ругали его за поворот событий в свою пользу. А здесь?
Он себя мифологизирует. Прибегая для этого к любым выразительным средствам — от героизации до самоуничижения. В результате возникает живой, кровоточащий образ. В этих текстах, пожалуй, мы можем увидеть наиболее уязвимого Лимонова: он не боится показывать свое alter ego жалким. Даже в «Эдичке», при всех его мытарствах и неприкаянности, он менее наг и беззащитен.
Текст «Я не хочу быть простым человеком», давший название книге, обозначен как отдельно начатое произведение. Это несостоявшийся роман?
Да, равно как и «Дневник 1971» года, и безымянный фрагмент, озаглавленный нами «Автопортрет без Елены» — всё это первые попытки прозы, когда события, схваченные дневниковыми записями, Лимонов трансформирует в художественный текст. С большим или меньшим успехом — вопрос дискуссионный.
Сейчас модно писать без знаков препинания, с маленьких букв — Лимонов, похоже, уже тогда был в тренде. Поток сознания, который мы встречаем в книге, больше художественный прием — или на то были другие причины?
Разумеется, это поиски оригинальной формы. В прославивших его позднейших книгах от метода «потока сознания» он практически полностью отказался. Плюс, позволю себе, немного ехидства — классик был не вполне в ладах с пунктуацией и орфографией, это знают все, кто имел дело с его рукописями.
Любим мы его не за чистописание.
Одна из самых сильных сцен сборника — попытка самоубийства Лимонова на кухне квартиры Щаповых. Но он ведь знал тогда, что не умрет, и никогда вроде бы по-настоящему не хотел умирать. Было ли это намерение серьёзным? Я знавал уже взрослого, зрелого Лимонова, ценившего жизнь и наслаждавшегося каждым её днём. Когда мы познакомились, ему было 46 лет. Саморазрушительные порывы — это, все же, прерогатива юности. Все годы, что я его знал, подобных намерений у него не возникало: я отвечаю за это утверждение.
В последние полтора года жизни, когда Эдуард заболел и недуг измучивал его постоянной и сильной болью, я, признаюсь, опасался, что он захочет уйти из жизни сам. И более всего тревожила мысль, что он может попросить какой-либо моей помощи, ассистирования в этом. Я проигрывал в голове сию моральную дилемму множество раз: решения её не было. По счастью, мои макабрические фантазии остались беспочвенными. Лимонов оказался по-христиански стоек в болезни, и вынес все страдания, которые выпали на его долю с невероятным достоинством.
Задумывался ли Эдуард о том, что переезд из Харькова в Москву мог быть большой ошибкой?
В минуту душевной слабости — возможно. Но таких минут в его жизни было не столь много. Кроме того, он же закрепился в Москве со второй попытки. После первой — вернулся в Харьков, но там ему было тесно: он понимал, что для большой судьбы нужны большие города.
После прочтения «Москвы майской» и нового сборника, несмотря ни на что, хочется импульсивно переехать в столицу. Хотя Лимонов жил впроголодь и ругал столицу — «голую, холодную и бездушную».
Если вы честолюбивы — надо всё время карабкаться вверх, не застаиваться. Покорение географических вершин, больших городов, расширение своего не умозрительного представления о мире — часть пути к славе.
Что вас больше всего удивило в этих неизвестных текстах?
Удивителен факт обретения неизвестных текстов Лимонова такого объёма. Это явление из разряда литературных чудес. Но за чудесами всегда стоит работа неравнодушных людей. Если же говорить о самих текстах, то меня поразил кусок из дневника 1971 года, озаглавленный автором «фрагмент Суд». Читая этот «фрагмент» я сразу же понял, что по сути это парафраз знаменитого текста «Стенограмма суда над Иосифом Бродским» — записи, сделанной писательницей Фридой Вигдоровой в феврале и марте 1964 года, когда будущего Нобелевского лауреата судили в Ленинграде за тунеядство. До меня этого разительного сходства никто не заметил.
К моменту написания Лимоновым «дневника» «Стенограмма суда над Бродским» была уже широко известна в «сам» и «тамиздате». Спустя семь лет у Лимонова в Москве сходное положение — неофициальный, но абсолютно преданный поэзии стихотворец, не имеющий официального места работы, да ещё и, в отличие от ленинградца Бродского, живущий в мегаполисе без обязательной прописки. И происходит поразительное! Состязаясь с Иосифом Александровичем как с признанным «первым поэтом» поколения, Лимонов примеривает на себя и его «терновый венец», по-своему воспроизводит кафкианские диалоги в ленинградском суде. Как мы помним, именно этот суд, приговор и ссылка «сделали биографию» (знаменитая ремарка Ахматовой) Бродскому. А Лимонов звериным чутьём обонял всё, что может привести к славе.
Пройти мимо «стенограммы суда» он не мог, и мы видим его вариант этой истории. Кстати, в дневниковых записях Эдуарда есть несколько упоминаний о встречах с Бродским в Москве. Для историков литературы это бесценные подробности.
Как вы считаете, поздний, состоявшийся Лимонов хотел бы, чтобы эти его ранние тексты были опубликованы?
Он понимал, что если корпус дневников будет найден (как и случилось), его станут читать, исследовать и, соответственно публиковать. В «Книге воды», написанной в начале века в тюрьме, он трезво констатирует: «Когда неприязнь ко мне <…> рассеется, эту тысячу с хвостом страниц начнут изучать».
Лимонов вёл дневники всегда?
Всегда. Он сделал это обязательной привычкой и вёл записи в любых бытовых обстоятельствах — до конца жизни.
Для чего вообще ему было нужно вести дневник в возрасте 50+?
Дневник — рабочий инструмент писателя. Тем более такого как Лимонов, который превращал в литературу собственную жизнь. Он опирался на дневниковые записи и в более поздних книгах, например, «Анатомии героя» или «Охоте на Быкова». Кроме того, мне кажется, что делание записей стало для него физиологической привычкой: он не мог не писать. Есть английское выражение, обозначающее литератора: «man of letters». Лимонов соответствовал ему буквально.
Поражает то, как Лимонов расквитался с первой женой Анной Рубинштейн: отправил ее, больную, обратно в Харьков и начал устраиваться один. А ведь это с её помощью он стал известным на малой родине, и в Москву переехал тоже. Он когда-нибудь вспоминал об этом скоротечном расставании, винил себя?
Честно говоря, я не вспомню сколько-нибудь подробных разговоров с Эдуардом про Анну Рубинштейн. А, ну вот про её могилу он рассказывал: как знакомые отыскали её на харьковском кладбище. Это его волновало. Вообще, расставания жестокая, но неизбежная часть жизни. Лимонова отличало то, что в своей памяти он всё равно был бережен и нежен с некогда близкими ему женщинами.
Видела ли Елена Щапова «Я не хочу...»?
Елена Сергеевна прилетала этим летом в Москву, встречалась с издателями книги. Ей было интересно и важно узнать, что о ней сказано в неизвестных текстах Лимонова. Но никаких попыток цензурирования она не делала, и была вполне удовлетворена общим пересказом книги и устным уверением, что ничего могущего оскорбить её в ней нет.
В 2024 году вышел сборник «Эдуард Лимонов. Письма любви», в которых опубликованы его письма к Елене, с подробными комментариями её самой. Значительно ли найденные и выпущенные только что письма дополняют его?
Каждое письмо Лимонова к Елене — образец любовной лирики. Они все разные. Поэтому публикация неизвестных писем важна и, конечно, они добавляют и объёма, и красок к двойному портрету Эдуарда и Елены.
По какому принципу вы решали, что в книге комментировать, а что — нет?
По принципу «Словарь непонятных для крестьянина слов» (смеётся). Современному молодому читателю многие имена, понятия, ситуации из дневников начала семидесятых не говорят ничего. Требовалось объяснить. Читайте всё подряд, Господь отличит особенные.
Вы написали, что одно из «бытовых пророчеств» Лимонова насчёт неимения собственной квартиры сбылось. Какие были ещё?
Я однажды заметил и сказал Эдуарду о том, что ещё в «Эдичке» он напророчил своё тюремное заключение. Лимонов удивился, он даже не сразу вспомнил этот кусок. А между тем, в романе есть сцена, где героя грабит молодежная банда и там мы читаем следующее: «Холдап!» — сказал старший из них. Я спокойно положил руки на затылок. Старший, довольно рассудительный юноша сказал: «Что это?» — показав на мои руки. «Профессиональная привычка, — зачем-то соврал я. — Я сидел у меня на родине в тюрьме». Его удивили руки замком — так действительно при обыске кладут руки, чтоб не уставали, старые, прошедшие лагеря, преступники. Я перенял эту привычку, в тюрьме я не сидел, судьба уберегла. «Где твоя родина?» — спросил старший парень. Может быть, он был не старше других, но он распоряжался. «Я из России», — ответил я».
Лимонов и Щапова расстались ещё в 1976-м, а последнее письмо к Елене, опубликованное здесь, датировано октябрём 1982. Они продолжали общаться?
Об это много сказано самим Лимоновым в рассказах и эссе: в начале 1980-х в Париже у Эдуарда и Елены случился «второй роман». Она прилетала из Рима в столицу Франции, подолгу жила там. Лимонов в те дни был стремительно приобретающим интернациональную славу романистом, и чувствовал себя с этой прекрасной женщиной гораздо увереннее, чем «трепетный поэт Эдик» со страниц книги «Я не хочу быть простым человеком». До конца их общение не прерывалось никогда. Так или иначе, хотя бы раз в десятилетие, они виделись, и, я уверен, их нередко занимали мысли друг о друге.
Ужасают детали его тогдашней жизни. Например, самодельная кровать с подставкой под матрас, найденной на помойке, и доской в изголовье, описание и рисунок которой мы видим внутри книги. Но он ведь хотел не этого, ему претила «домашность». Тем не менее, он регулярно говорил именно об уюте — и о том, что «хочется отдать себя кому-то», быть обласканным. Он злился на себя за желания, естественные для «простых человеков»?
Лимонов всегда остро ценил контрасты бытия. Сегодня ты спишь с доской под башкой, а завтра почиваешь в королевской кровати в замке на юге Франции. Всю жизнь спать в королевской кровати — пошло и вредно для здоровья, всю жизнь иметь доску с помойки под головой — невыносимо. Жизнь хороша сменой впечатлений, в том числе чередованием уюта и аскетизма. Это ощущение оставалось в нём до конца дней, и тюремную баланду он вкушал с не меньшим энтузиазмом, чем устриц — которые, к слову, любил.
Каких приветов от него ещё ждать в ближайшем грядущем?
Новых «старых» книг! Издательство «Альпина. Проза», энтузиасты творчества Лимонова проделывают колоссальную поисковую работу. Я, по мере сил, рад им помогать. Совсем скоро появятся неизвестные стихи 1970-х годов [имеется в виду книга «Стихи из отеля Уинслоу»]. Затем — том, продолжающий настоящее издание. Дальше загадывать рановато, но могу сказать, что задел для публикаций есть на годы вперёд.
Беседовала Мария Низова