Ленин закрыт на ремонт. Как американские поэты в перестроечный Ленинград ездили
Как вообще четыре американских поэта-авангардиста оказались в Ленинграде в 1989 году?
В августе 89-го была организована конференция-школа «Поэтическая функция языка», симпозиум творческих и научных деятелей, посвящённый понятию «поэтического языка». «Наделена ли поэзия знанием, и если да, то каким?» — так сами авторы формулируют в книге вопрос конференции. Одним из инициаторов этого события был Аркадий Драгомощенко, который приглашал поэтов из США и Франции. Будучи знакомым с Лин Хеджинян ещё с 83-го по её ранним визитам в Советский Союз, он позаботился о том, чтобы привезти целую делегацию актуальных американских поэтов: кроме Лин, приехали Барретт Уоттен, Рон Силлиман и Майкл Дэвидсон.
И эта международная конференция авангардных писателей в позднесоветском Ленинграде стала едва ли не первой за всю историю двусторонней встречей между русскими и американскими поэтами и навела (а учитывая ленинградский контекст, свела) мосты между двумя поэтическими традициями, причём в их экспериментальных ответвлениях: «языковой школой» с американской стороны и лингвоцентричной поэзией со стороны русской.
Перестроечный Ленинград — место со специфическим колоритом: пустые полки магазинов, прокуренные коммуналки… Каким этот город увидели американцы? Что их напугало, а что, наоборот, очаровало?
Именно таким они его и увидели, заранее не готовясь к каким-то конкретным впечатлениям. Они увидели город Ленинград в его «обнажённой» форме, в живом процессе сумбурного перехода от социализма к перестройке. Пустоты обнаруживались ими повсюду — на полках магазинов, в перерытых улицах, на стройплощадках. Их удивляло странное, дикое, по их мнению, отношение советских граждан к деньгам как к чему-то эфемерному. Повсеместный дефицит товаров делал деньги как будто никчёмными. Поражало то, как люди обходятся с отсутствием товаров. Витрины магазинов напоминали скорее окна американских поликлиник. Шокировали и проявления частного предпринимательства — например, картонные прилавки, на которых торговали… тампонами.
А ещё американцев озадачивала вездесущность советской символики — памятников, транспарантов, сувениров, — которая, как и советские деньги, казалось, не отсылала к чему-то существующему. Во всём этом для американских визитёров был очевиден постепенный крах коммунизма как системы, крах на микроуровнях. Они попали в ту формацию, которую описал Алексей Юрчак в книге «Это было навсегда, пока не кончилось». «Воображаемый Запад» (понятие Юрчака) в лице американских литераторов был приглашён в гости в советскую реальность, чтобы разрушить или хотя бы поставить под вопрос взаимные иллюзии насчёт друг друга в акте свободной транспоэтической коммуникации. Личное знакомство с советской системой и повседневностью произвело на поэтов, «зачарованных странников», эффект остранения.
С кем американские поэты подружились из наших в первую очередь — и с кем отношения категорически не сложились?
Круг их общения определялся окружением Аркадия Драгомощенко — его семьёй (Зинаидой и сыном Остапом), артистической и литературной богемой. Вообще, близость больше всего сформировалась с поэтами-метареалистами — Парщиковым, Ждановым, Кутиком, Аристовым. А вот с концептуалистами дальнейшие отношения, кажется, не сложились (хотя Пригов присутствовал на конференции и произвёл впечатление на американцев) при всей, казалось бы, близости поэтических техник работы с языковым материалом.
Как ленинградские интеллектуалы развлекали гостей из США, что и где они вместе пили, о чём спорили до утра?
Собирались не только на официальных площадках типа «Дома композиторов» или «Дома дружбы», но и в различных независимых арт-галереях, которые к тому моменту уже начинали появляться в Ленинграде, — в частности, на выставках, организованных Энвером Байкеевым. Фото на обложке нашего издания как раз снято на выходе одной из таких галерей или клубов. Возможно, это был «Сайгон». Тусовались и на квартирах — у Аркадия Драгомощенко и лингвиста Дмитрия Спивака, в коммуналке театрального критика Ольги Хрусталевой, — а также в ресторанах и барах гостиниц. Спорили о языке, постмодернизме, роли женщин в советском строе и в западном мире, ну и, естественно, сопоставляли всё советское с западным.
Мы спойлеров не боимся. Поделитесь самой курьёзной — или, наоборот, самой сильной в экзистенциальном плане — историей из книги о взаимодействии этих двух миров.
Красной нитью через весь травелог у всех четырёх авторов проходит тема ремонта. Таблички «РЕМОНТ» попадались визитёрам повсеместно: в эрмитажных коридорах, в метро, в гостиницах. При этом ремонта чаще всего не происходило. На «ремонте» были даже памятники Ленину, что породило у гостей шутку о «ремонте самого Ленина в обозримом будущем». Словно бы шёл ремонт самой советской системы: на уровне знаков транзит вроде бы был явлен (декларируемые концепции «перестройки», «гласности»), но самого слома пока ещё не происходило, и всё застыло в вечной «недоделке», «обещанности» перемен.
А ведь спустя всего несколько недель рухнет Берлинская стена, и отголоски не заставят себя долго ждать и в самом Ленинграде. Одним из первых семиотических сдвигов (можно даже сказать, в терминах Лотмана, «семиотических революций») будет его переименование в «Санкт-Петербург»…
Как абстрактная поэзия представителей «языковой школы» воспринималась в ленинградском андеграунде, привыкшем к совсем другим текстам?
С современной американской поэзией ленинградские творческие круги уже были знакомы по переводам, публиковавшимся в журналах «Часы» и «Предлог» и в «Митином журнале» во второй половине 80-х. В частности, с текстами Лин Хеджинян в переводе Драгомощенко. Но в целом языковая школа как коллективное явление стала открытием для ленинградцев именно на «Поэтической функции языка». Поскольку языковые поэты ориентировались на продолжение линий авангардной литературы, общей — для русских и американцев — призмой восприятия таких текстов был русский и западный авангард. Тексты языковой школы действительно были непривычно абстрактны для русскоязычного читателя того времени, даже в среде литературного андеграунда. Пожалуй, резонировали они по-настоящему лишь в поэтике Драгомощенко с её метарефлексивностью и лингвистической изощрённостью.
Сложно сказать, какие именно реакции вызывали у русских слушателей тексты американцев. По-видимому, весьма сдержанные. Но по мере творческого общения и взаимных переводов русских андеграундных поэтов и американских language poets такая аналитическая и лингвоэкспериментальная поэтика становилась ближе русским авторам и читателям. И вот уже в наше время, после выхода нескольких антологий и сборников языкового письма в русских переводах, можно говорить об освоении этой традиции, в особенности у молодых авторов.
А что американцы увидели в советском самиздате такого, чего не было на Западе? Изменился ли как-нибудь их поэтический язык после этой поездки?
Они увидели свободу в несвободных условиях. На Западе было независимое малотиражное книгоиздание (многие проекты языковых поэтов основаны на собственных издательских проектах), но оно было совершенно открытым и встроенным в общую систему культурных и материальных обменов, тогда как в полуподпольном Ленинграде некоторые культурные артефакты имели ограниченное хождение вне официальных санкций. Как это выражено в книге Leningrad-89, «советские авторы десятилетиями живут в ситуации навязанного, шизофренического разделения между официальной и неофициальной литературой».
Я думаю, что опыт — антропологический и социальный — пребывания в СССР добавил в поэтику этих авторов момент «знакомства с Другим» и попытку наладить общение между радикально различным. Это выразилось далее, с 1990-х годов, в поэтике нетождественного у Барретта Уоттена, в концепции «отрицания замкнутости» у Лин Хеджинян. Язык текстов Лин менялся по ходу её поездок в СССР, это видно по книге «Стража» (The Guard), посвящённой Аркадию, и по другим её книгам.
Практиковалось и далее коллективное авторство. Можно упомянуть проект The Grand Piano Барретта Уоттена, опыт коллективной автобиографии десяти «языковых» авторов в десяти томах, выходивших с 2006 по 2010 год. Кроме того, Барретт Уоттен, будучи профессором литературы, много рефлексировал поездку в СССР и книгу «Ленинград» в своём академическом дискурсе.
Чем в те годы отличался «свободный» американский литпроцесс от «подпольного» отечественного — понятно. А чем они отличаются сегодня?
Мне сложно судить, я не литературный критик, но мне кажется, в наше время нет единого литпроцесса (да и был ли он единым тогда?), а есть сеть транскультурных процессов, связывающих разные точки разных культур. Меня лично больше всего интересуют экспериментальные формы культуры, и я вижу здесь много перекличек между англоязычными и русскоязычными контекстами.
