Печки, лавочки, чудики и мятежники. Что нужно знать о Василии Шукшине
В советском литературоведении Шукшина традиционно ставили в один ряд с Распутиным, Беловым и Астафьевым. Насколько корректно это сближение? Чем отличаются авторы деревенской прозы, которые кажутся на первый взгляд почти одинаковыми?
Среди шукшиноведов считается своего рода моветоном относить его творчество к направлению «деревенской прозы», к писателям-«деревенщикам». Хотя в литературоведении, так сказать, общем такая точка зрения распространена.
У Шукшина, Распутина, Белова и Астафьева действительно на первый взгляд много общего. Начиная с того, что они были хорошо знакомы друг с другом, а Шукшин и Белов вообще были близкими друзьями. Более того, все они в 1970-х сотрудничали в журнале «Наш современник», тогдашнем рупоре «деревенской прозы», а Шукшин незадолго перед смертью стал даже членом редколлегии журнала.
Правда, в его публицистике и эпистолярии ни разу не упоминается сам термин «деревенская проза», да и писатели, которых мы сейчас называем «деревенщиками», так себя сами не называли. Сегодня последователи эстетики и идей «деревенщиков», которые, как и прежде, группируются вокруг журнала «Наш современник», предпочитают другое самоназвание: «почвенники».
Но ведь творчество Шукшина идейно все же более сложно?
Да, его волновало не столько то, что стало с русской деревней и патриархальной культурой и кто в этом виноват, а как быть и что делать человеку, оторванному временем от родной деревни. «Герой Шукшина находится между городом и деревней», — так сказала когда-то американский литературовед Кэтлин Партэ. «Крестьянин с нервной системой интеллигента» — это тоже о героях Шукшина, и вновь это сказал американский советолог и литературовед Деминг Браун. Почему именно американские советологи так точно охарактеризовали творчество Шукшина — отдельный интересный вопрос.
«Так у меня вышло к сорока годам, что я — ни городской до конца, ни деревенский уже. Ужасно неудобное положение. Это даже — не между двух стульев, а скорей так: одна нога на берегу, другая в лодке. И не плыть нельзя, и плыть вроде как страшновато», — так написал уже сам Шукшин в статье «Монолог на лестнице» в 1968-м.
Оторвавшись от патриархального уклада (и семейного, и общественного), попав в город с его урбанистической культурой, атомарностью социальных связей, герой Шукшина чувствует хроническую неудовлетворенность или, как бы сейчас сказали, депрессию. Притом что его жизнь в городе может быть даже успешной в житейском смысле: материальный достаток, карьерное положение… Но что-то все равно не так!
Еще одна особенность художественного мира Шукшина, отличающая его от «деревенщиков», — шукшинские герои способны на протест. Иногда это скандал, драка, а иногда и… самоубийство. Герои «деревенщиков» — смиренные (вспомним «Матренин двор» Солженицына, с которого и начинается русская «деревенская проза»). Да и характерного культурного обскурантизма «деревенщиков» в его творчестве нет — ведь Шукшин окончил ВГИК, где знакомство с лучшими зарубежными фильмами было обязательным и регулярным, потом неоднократно бывал за границей (Куба, Франция, Югославия, ГДР и Западный Берлин, Болгария) и к западной культуре явного отторжения не питал.
Чем вообще интересна деревенская проза? Она ведь достаточно просто устроена и говорит о достаточно простых вещах — и читать ее сегодня, честно говоря, не очень интересно.
«Деревенская проза» не ограничивается русской литературой XX века. Тоска по уходящему патриархальному укладу была общей для всех национальных литератур СССР. Прочтите, например, произведения Гранта Матевосяна — представителя армянской «деревенской прозы». (Прозу Искандера с его абхазскими «чудиками» и Айтматова с его сельской Киргизией все же следует считать русской литературой: они писали на русском языке!) Однако если у русских писателей (Тендрякова, Белова, Распутина) конфликт города и деревни чаще уходил в область классового или философского противостояния «старого» и «нового», то в союзных республиках он приобретал ярко выраженный национальный подтекст.
В русской «деревенской прозе» вторжение социальных, культурных и экономических установок города в жизнь деревни напрямую связывалось с «советскостью». В национальной «деревенской прозе» — прежде всего с «русскостью». Вот поэтому в конце 1980-х эта литература стала мощной идеологической базой националистических движений в республиках СССР, к сожалению, в большинстве своем — антирусских по настрою. Как же! «Русские давили нашу национальную культуру!» и т. д. и т. п. При этом игнорировался тот факт, что сами русские «деревенщики» и Шукшин писали о таком же разрушении собственной национальной идентичности под натиском советской цивилизации.
Персонажи Шукшина говорят на странном изломанном языке — это уже не традиционный крестьянский говор, но еще и не стандартизированный советский новояз. Люди на самом деле так когда-то разговаривали? Или этот языковой гибрид — придумка самого Шукшина?
Филологи единодушны в том, что язык героев Шукшина в своей основе — это язык его родной алтайской деревни, села Сростки. Сегодня, конечно, носителей диалекта в Сростках, да как и в других российских регионах, найти сложно. Этот говор выходца из алтайской деревни, разбавленный газетными штампами и канцелярскими словечками, подхваченными им в городе, — это и есть язык шукшинского героя.
И в этом, кстати, можно увидеть самоиронию: язык первых печатных работ Шукшина — двух статей в сростинской районной газете «Боевой клич» в 1953 году (в это время он работал директором вечерней школы) — изобилует газетными штампами! Убедительность знакомого идеологического штампа была для него в тот момент важнее самобытности и образности.
Главный объект ненависти шукшинских героев — не советская власть, а уютное городское мещанство. Почему сытый покой казался ему страшнее нищеты?
Для Шукшина мещанин был существом, которое он не воспринимал метафизически, по ряду причин, как мне кажется. Прежде всего, о чем он пишет в своей статье «Вопрос самому себе» (1966), мещанин — это производитель «культурного суррогата», от примитивных глиняных кошек с бантами и настенных ковриков, которые «всучивают» мужику на колхозных рынках ловкие частники-цеховики (помните такой эпизод в гайдаевской «Операции “Ы” и других приключениях Шурика» с коронной фразой Труса «Налетай, не скупись! Покупай живопИсь!»?), до продуктов поп-культуры, культурного ширпотреба.
Именно среди мещанства он видел и главных оппонентов своего творчества, тех, кто увидел в Степке Воеводине (из фильма «Ваш сын и брат») только уголовника и пьяницу, а в Пашке Колокольникове — только простачка-добряка и балагура.
Возможно, отвращение к мещанству — сытому, обеспеченному и самодовольному существованию — это у Шукшина еще с юности. Ведь ему, ушедшему из родного села в большую жизнь в 17 лет, много пришлось скитаться, много раз, наверное, двери таких сытых, теплых домов и квартир были закрыты для него. В его рабочих тетрадях сохранилось стихотворение 1961 года (да, Шукшин писал еще и стихи) под названием «Здравствуйте, люди!», там образ закрытых дверей — центральный, и все кричит об одиночестве лирического героя на улицах города.
Чем так важна была для Шукшина фигура Степана Разина? Он проводил какие-то параллели между казачьим бунтом XVII века и внутренним бунтом советского человека?
В целом к истории России Шукшин проявлял большой интерес. К исторической теме он не раз обращается в своем творчестве. Например, в рассказе «Чужие» (1974) — к эпохе Русско-японской войны, да и его первый роман «Любавины» (1965), по сути, исторический роман об алтайской деревне 1920-х. По свидетельству Рениты Григорьевой, незадолго перед смертью Шукшин говорил об интересе к личности Дмитрия Донского и даже планировал в будущем снять фильм о нем.
Дочь писателя, Мария Шукшина, в своих воспоминаниях этот интерес отца объясняет желанием «докопаться, откуда пошло неравенство в народе, понять истоки, с какого момента здоровое-полезное, каким был воин-дворянин, вдруг стало больным, т. е. паразитом». Своего рода реперной точкой для Шукшина стала вторая половина XVII века. В 1649 году Соборное уложение окончательно закрепило крепостное право и бессрочный сыск беглых. Реформы патриарха Никона добавили еще и церковный раскол в обществе. А Разинское восстание — это прямое следствие этих событий.
Были в увлечении Шукшина образом Разина и личные мотивы. Его отец, Макар Леонтьевич Шукшин, в 1933 году был арестован по обвинению «в антисоветском заговоре в сельском хозяйстве» (58-я статья) и расстрелян в числе его зачинщиков. И хотя знакомство исследователей в 1990-е с материалами того дела открыло, что никаким лидером «заговора» 21-летний машинист молотилки Макар Шукшин быть не мог, а его признательные показания — результат давления или обмана со стороны следователя, для самого Василия, его семьи и односельчан именно версия о «враге народа» Макаре Шукшине как вожде восстания против советской власти была единственной вплоть до его реабилитации в 1956 году. И образ Разина для Василия Шукшина в какой-то момент наложился на судьбу отца, да и на его собственную судьбу. Ведь в детстве и юности он, как «сын врага народа», терпел много несправедливости в свой адрес.
Шукшинский «чудик» — один из главных архетипов русской литературы второй половины века. Кто он исторически: наследник юродивых, лесковских левшей, платоновских «сокровенных людей» или это принципиально новый тип советского невротика?
Среди его предшественников и герои-«вруны» Достоевского (например, генерал Иволгин из «Идиота»), и «босяки» Горького, и герои-«праведники» Лескова. При этом в текстах Шукшина рассыпаны многочисленные интертекстуальные метки, которые уверенно отсылают нас к произведениям русской классики при интерпретации образов «чудиков» (например, очевидна параллель между образами генерала Иволгина и Бронькой Пупковым из рассказа «Миль пардон, мадам!»). Есть близкие образы и в творчестве современников Шукшина — у Юрия Казакова, Василия Белова и Гранта Матевосяна, например. Герой-«чудик» хоть и создан Шукшиным, но все же многие черты его уже знакомы читателю.
В чем же новаторство Шукшина?
Наверное, в том, что «чудик» у Шукшина — это не просто образ, а еще и функция. Функция протеста — против регламентирующей, обезличивающей, автократической силы. Не только государства, но и социума, и даже семьи — вспомним рассказы «Мой зять украл машину дров!» или «Жена мужа в Париж провожала».
Скандал, юродство, жизнетворчество и даже самоубийство — это приемы отстаивания чудиком своей личной свободы. Шукшинские «чудики» — латентные Разины. Для самого Шукшина они были явно не новой итерацией «маленьких людей» классической русской литературы. Радищевское «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвленна стала» из вступления к «Путешествию из Петербурга в Москву» кроется в глубине души каждого шукшинского «чудика».
Что стало с «чудиками» в мире победившего постмодерна? Этот тип человека безвозвратно исчез?
Думаю, нет. «Чудик» имеет прочные корни в русской литературе, несет в себе черты русского национального характера. Есть «чудики» и в современной русской прозе, например, в произведениях Михаила Тарковского. Мне иногда кажется, что вообще каждый современный писатель-почвенник стремится дать образец своего «чудика». Это стало вроде «мастхэв», что ли.
Кинематографический бэкграунд Шукшина как-либо изменил его писательскую технику?
Безусловно. Художественный мир Шукшина отличается удивительным синкретизмом литературы и кино. Ранние рассказы Шукшина трудноотличимы от режиссерских этюдов, которые он делал в качестве учебного задания во ВГИКе. Его литературные тексты кинематографичны, наполнены визуальными образами. Неслучайно именно Шукшин — самый экранизируемый автор среди дипломных выпускных работ студентов ВГИКа за всю его историю. При этом его фильмы отличаются интертекстуальностью, насыщены аллюзиями на известные произведения литературы и кино, а это уже элемент литературной поэтики.
Он долго пытался это соединять, иногда почти механически, «франкенштейновски»: киносценарий для фильма «Живет такой парень» (1964) буквально склеил из рассказов «Гринька Малюгин» и «Классный водитель», для фильма «Ваш сын и брат» (1965) — из «Степка», «Змеиный яд» и «Игнаха приехал». Предельность такого подхода продемонстрирована в фильме «Странные люди» (1969), где не только сценарий объединил рассказы «Стенька Разин», «Миль пардон, мадам!» и «Думы», но и сама картина разбита на три киноновеллы, каждая из которых предварялась авторским закадровым текстом.
Фильм оказался неудачным, провалился в прокате, а Шукшин, осознав, что такой прием уже исчерпал себя, пришел к мысли о необходимости создания нового литературного жанра — киноповести. И перед смертью, как пушкинский Моцарт, показал нам лучшие, вершинные образцы этого жанра — киноповести «Печки-лавочки» и «Калина красная», на основе которых снял и свои лучшие фильмы.
Насколько Шукшин укоренен в специфическом русском культурном коде? Возможна ли адекватная рецепция его текстов и фильмов на Западе?
Парадоксально, но: серьезно, на научной основе, изучать творчество Шукшина начали именно на Западе! Правда, в русле советологии. Для советологов произведения Шукшина были ценны тем, что они ярко и образно отражали социальные процессы в СССР, связанные с урбанизацией. И, конечно, шукшинские «чудики», «странные люди», как типы советского человека, не могли не привлечь внимания советологов. Американское шукшиноведение отнюдь не младше отечественного!
А вообще произведения Василия Шукшина переведены более чем на 25 языков мира. Еще при жизни его проза издавалась за рубежом, а после смерти география изданий шукшинских произведений расширилась до всех крупных стран Европы, Азии и Америки. Среди наиболее популярных для перевода произведений, помимо рассказов, — киноповесть «Калина красная», романы «Любавины» и «Я пришел дать вам волю». Из совсем свежего — в июле 2026 года в Индии, в штате Керала, прошла презентация сборника его рассказов в переводе на язык малаялам.
Киноработы его тоже были благосклонно приняты зарубежным зрителем — стоит ли напоминать, что его первый полнометражный фильм «Живет такой парень» в 1964 году был удостоен главного приза Венецианского кинофестиваля — «Золотого льва Святого Марка»? «Калину красную» хорошо знали в Европе и США. А Райнер Вернер Фассбиндер, кстати, включил «Калину красную» в личный топ-10 любимых фильмов.