«Ценю Довлатова за юмор и несовершенных персонажей»: французская писательница Мелисса Да Коста — о нас и о себе
Вы начали писать очень рано и, как я понимаю, для себя. Но история публикации вашей первой рукописи похожа на сбывшуюся мечту: кто-то заметил ваш текст на литературной платформе — и он был издан. Как вы пережили этот опыт тогда и как смотрите на него сегодня, спустя годы?
Я действительно пишу с семи лет, но без малейших амбиций. Письмо было прежде всего личным пространством, убежищем, способом играть с реальностью. Долгое время я писала только для себя. Просто ради удовольствия.
Когда я опубликовала рукопись на литературной платформе, я совершенно не ожидала того, что последует дальше. Мне хотелось получить обратную связь от читателей, которые не были бы членами моей семьи. Хотелось увидеть эмоции, которые мои слова вызовут у других, почувствовать живой обмен. Я не предполагала, что у текста может быть такая судьба. Так что, когда рукопись заметили и появилась возможность публикации, это показалось мне нереальным. Я пережила тот период с большим восторгом, но и с некоторым недоверием: у меня было ощущение, что это происходит с кем-то другим.
Сейчас, оглядываясь назад, я вижу этот опыт как счастливую встречу текста, читателей и конкретного момента. Конечно, здесь была доля удачи, но удачи бы не случилось без тех лет тихой писательской работы, которые ей предшествовали. Сегодня я испытываю огромную благодарность за эту первую возможность. Она изменила ход моей профессиональной жизни, но прежде всего она позволила мне продолжать заниматься тем, что увлекало меня и до публикации: рассказывать истории и делиться эмоциями.
Роман «Вся синева неба» — о болезни Альцгеймера, «Мои яблочные дни», — о боли утраты. Вы затрагиваете болезненные темы, при этом ваши книги подобны друзьям, которые не столько утешают, сколько просто находятся рядом.
Я думаю, меня прежде всего интересует не сама боль, а то, как люди через неё проходят. Болезнь, скорбь, утрата, жизненные потрясения — часть нашего общего опыта. Это глубоко болезненные испытания, но они также раскрывают нечто очень красивое: нашу способность адаптироваться, любить, подниматься и продолжать, несмотря ни на что. С детства меня по-настоящему интересуют человек и психология. Но у меня нет намерения писать романы, которые давали бы ответы или утешали читателей в прямом смысле. Я немного опасаюсь готовых жизненных уроков — они меня даже раздражают. Зато мне нравится мысль, что книга может позволить читателям почувствовать себя понятыми и менее одинокими — в своих испытаниях и эмоциях. Мои персонажи — не необыкновенные герои. Это обычные люди, которые сталкиваются с обстоятельствами, превосходящими их силы. Именно в этой хрупкости я чаще всего нахожу величайшую силу. Я стараюсь подходить к этим темам с мягкостью и светом, потому что даже в самые тёмные моменты почти всегда находятся встречи, пейзажи, жесты или мгновения, которые помогают нам двигаться дальше.
Ваши книги часто называют «терапевтическими». Получаете ли вы письма от читателей, которые узнают себя в ваших персонажах или говорят, что ваша проза помогла им пережить сложный период? Если да, не тяжело ли нести это бремя чужих интимных историй?
Да, мне часто доверяют такие истории. Некоторые пережили скорбь, другие — болезнь, расставание, период одиночества или истощения. Они иногда рассказывают, что один из моих персонажей составил им компанию в момент, когда они в этом нуждались, или что они почувствовали себя понятыми через ситуацию, описанную в романе. Когда пишешь, проводишь много времени в одиночестве перед экраном, не зная, что станет с твоими историями, когда они покинут твой кабинет. И обнаружить, что они нашли отклик в чьей-то жизни, всегда очень трогательно.
Я не считаю это бременем, даже если некоторые письма иногда потрясают. Я стараюсь принимать эти свидетельства с большим смирением, потому что понимаю: читатели оказывают мне огромное доверие, делясь такими личными событиями. В то же время я помню, что это не мои книги исцеляют людей. Скорее так: бывает, что они приходят в тот самый нужный момент.
В «Моих яблочных днях» важен образ сада и исцеления через него. Десять лет назад и у нас был специальный номер под названием «Всё о моём саде», в котором мы предложили писателям и журналистам порассуждать на эту тему. Что для вас значит этот диалог с природой и есть ли у вас самой сад или любимое место, куда вы возвращаетесь, чтобы найти утешение?
Природа занимает очень важное место в моём воображении и в моём письме. Она мудра, не даёт советов, не пытается починить то, что сломано, но напоминает нам, что всё меняется, что сезоны сменяют друг друга, что ничто не застыло. Думаю, именно поэтому она так часто появляется в моих романах.
В «Моих яблочных днях» сад стал почти полноценным персонажем. Он сопровождает восстановление героини, никогда не принуждая её. Заботиться о растении, наблюдать за цветением, ждать, пока прорастёт семя, — это простые жесты, но они заново учат нас терпению и вниманию. В трудные периоды они ещё и возвращают нас в настоящее, а это иногда бывает необходимо.
Мне всегда было нужно находиться рядом с природными пейзажами. У меня нет одного конкретного места, куда бы я систематически возвращалась, но есть места, которые наполняют меня энергией: леса, просёлочные дороги, морские побережья в межсезонье. Там я чувствую себя внимательнее к тому, что меня окружает, — и к тому, что происходит внутри меня.
Мы иногда недооцениваем утешение, которое может дать природа. Она не решает наши проблемы, но часто помогает обрести правильную дистанцию по отношению к ним. И в мире, где всё движется очень быстро, это приглашение замедлиться кажется мне очень важным.
Вас нередко сравнивают с Анной Гавальда, чьи книги одно время были очень популярны в России…
Это сравнение очень трогает меня, потому что Анна Гавальда оставила след в сердцах многих читателей и заняла важное место в современном литературном ландшафте. У неё редкая способность — говорить о глубоко человеческих вещах с простотой, чувствительностью и большой точностью. Мне кажется, у неё настоящая нежность к своим персонажам. Если мои книги способны вызвать у читателей эмоции, сравнимые с теми, что они испытали при чтении Анны Гавальда, я очень польщена.
Какие французские писатели вам особенно дороги? А какие русские?
Я читаю в основном современную литературу: Сандрин Коллетт, Димитри Рушон-Бори, Патрис Ген, Дельфина де Виган... Среди русских я очень ценю Сергея Довлатова — за простой, естественный стиль, юмор и несовершенных, глубоко человечных персонажей.
Вы одна из самых читаемых французских писательниц: ваши книги разошлись тиражом более шести миллионов экземпляров. Тем не менее некоторые критики порой называют вашу прозу «слишком простой». Как вы относитесь к тому, что профессиональные критики иногда смотрят на любовь читателей с некоторым пренебрежением?
Нужно принимать, что литература вызывает очень разные ожидания у читателей и критиков. Одни ищут стилистический эксперимент, другие приходят прежде всего за эмоцией, историей или встречей с персонажами. Ни один из этих подходов не кажется мне выше другого. Что касается меня, я никогда не писала, думая о категории читателей или о каком-либо конкретном критическом суждении. Я просто пытаюсь рассказывать истории, которые живут во мне, как можно точнее. Если моё письмо кажется простым, то, вероятно, потому, что я хочу, чтобы оно уступало место персонажам и эмоциям. Я люблю тексты, которые создают ощущение естественности, даже если за этой кажущейся простотой стоит большая работа.
Конечно, читать негативные отзывы никогда не приятно. Нет автора, которому было бы совсем безразлично, как смотрят на его работу. Но со временем я научилась сохранять дистанцию. У критики есть своя роль, у читателей — своя, и они не всегда совпадают. Я не вижу любовь читателей как противоположность литературной требовательности. Напротив, суметь тронуть искренней историей большое количество людей кажется мне настоящим вызовом. Литература может принимать очень разные формы, и в ней есть место для всех.
Если представить, что вам не нужно беспокоиться ни о продажах, ни о репутации, какую абсолютно немейнстримную, даже странную книгу вы бы мечтали написать?
Мрачную, тревожную антиутопию — такую, где можно уйти очень далеко в тёмное и абсурдное.
Насколько я знаю, несколько ваших книг сейчас готовятся к экранизации. Контролируете ли вы творческий процесс или предпочитаете снять с себя ответственность?
При первой экранизации у меня не было ни веса, ни творческого контроля — по двум причинам. Я была новичком в этой среде и не знала, что могу участвовать в процессе. Кроме того, это была телевизионная адаптация, а она менее свободная и гораздо более регламентированная.
Сейчас в работе экранизация другого моего романа, и здесь я полностью вовлечена в разработку сценария в качестве консультанта. Слежу, чтобы сохранились эмоция и характеры персонажей, — их так легко исказить.
Больше всего пугает именно это: что персонажи станут неузнаваемыми. Уж лучше знать, что сценарий застрял на годы, чем увидеть адаптацию, которая искажает мой замысел, — с ощущением, что моих персонажей просто стёрли. Когда я знаю, что душа романа останется нетронутой, я жду экранизацию с нетерпением.
Вы написали девять книг за восемь лет — впечатляющая скорость. Как к вам приходят истории?
У меня нет ощущения, что я «произвожу» истории добровольно или механически. Они часто приходят довольно расплывчато — от эмоции, образа, возникшего вопроса, иногда даже от очень простой повседневной ситуации. Затем, ещё до того как начинается собственно письмо, происходит большая невидимая работа.
Существует форма медленного созревания. Идея может долго жить во мне, и я не знаю, чем она станет. Затем в какой-то момент появляются персонажи, обретают объём — и история постепенно выстраивается вокруг них. Или вдруг открывается целый мир, который кажется идеальной средой для истории, давно дожидающейся во мне. Часто именно в этот момент мне нужно писать — как будто что-то должно осесть на странице, чтобы найти своё место.
Конечно, есть и дисциплина письма: ежедневная работа, строгость. Одного вдохновения недостаточно. Но оно рождается и из умения оставаться открытой, внимательной — даже в периоды, когда ещё не пишешь по-настоящему.
Со временем я научилась доверять этому процессу. Он не всегда линеен: может быть медленным, иногда неопределённым. Есть романы, которые я начинала, бросала и к которым возвращалась годы спустя. Есть и те, что никогда не увидят свет. Я доверяю своему инстинкту.