Издательство: «Альпина.Проза»

Наблюдатель

Прошлое

Переманивать актеров у коллег Юрганов счел делом недостойным. Цирк — другое дело. Цирки располагаются на склоне Олимпа, гораздо ниже драматических театров, так что заглянуть в них не будет большим грехом. Ему повезло. Именно в цирке он нашел своего первого актера — Василия Ивановича Калачева, которого позже все в труппе называли не иначе как Стариком.

Войдя к директору цирка, Юрганов с бухты-барахты, едва представившись, начал:

— Понимаете ли, я видел на вашей афише лилипута.

Директор насторожился:

— Предположим. И что? Чем это вам не понравилось?

«А чего хитрить», — подумал Юрганов и высказался напрямик:

— Наоборот, очень понравилось. Я, видите ли, набираю труппу для драматического театра…

— И при чем здесь… наш лилипут?

— У нас все актеры будут подобного рода.

Директор замотал головой:

— Даже не думайте! Калачева не отдадим!

— Что же, он у вас в рабстве? Не имеет права самостоятельно захотеть перейти в театр?

Директор сморщился:

— Да ну, скажете… Какое рабство? Он у нас… как бы выразиться… вроде талисмана. Конечно, так только про предметы говорят — потому он не совсем талисман, а как бы душа коллектива. Все у него учатся…

— Понимаю. Учитель жизни.

— Не так громко, конечно, но близко к тому. Каждый смотрит на Калачева и думает: «Если уж он так весел, спокоен и доволен жизнью, то мне, которого Бог ростом не обделил или почти не обделил, мне-то и вовсе кукситься зазорно, что бы там ни случилось».

— Да, с таким жаль расставаться… Но может, он и не захочет уйти.

Директор неохотно протянул:

— Ну не знаю… Попробуйте. Предложите… Вам, кстати, повезло — он сейчас в цирке.

В коридоре Юрганову встретилась девушка в красном трико.

— Ищете кого-нибудь?

— Калачева Василия Ивановича.

— Он на арене. Идемте, я покажу.

Девушка вывела Юрганова к арене, в центре которой стояли несколько человек.

— Вася, к тебе тут пришли! — крикнула девушка.

Маленький человек в тренировочном трико оглянулся и помахал Юрганову рукой:

— Подождите, я скоро…

Юрганов сел на барьер и стал ждать.

Маленький человек (а это, естественно, и был Василий Иванович), судя по всему, изображал факира. Он скинул с ног шлепанцы с острыми загнутыми концами и уселся на коврик, возле которого стояла плетеная корзинка. Все прочие отошли в сторону. Василий Иванович заиграл на дудочке. Через несколько мгновений из корзины высунулась змеиная голова, осмотрела окрестности и внезапно быстрым движением схватила одну из туфель. Василий Иванович попытался отнять, но змея, уклонившись, вытянулась вверх. Факир вскочил на ноги, но змея поднялась повыше. И пока факир подпрыгивал, пытаясь ухватить туфлю, змея тянулась все выше и выше и поднялась вверх метров на десять. Факир почесал в затылке, а затем, обхватив туловище змеи руками и ногами, начал подниматься по ней, как по канату. Змея недовольно вертела головой, но факир упорно полз и наконец, достигнув головы, отнял свою туфлю. Однако спускаться вниз не спешил, словно чего-то ждал. «Степан!» — крикнул кто-то из стоящих в стороне мужчин. Змея, словно очнувшись, как лента рулетки, ускользающая в свой контейнер, потекла вниз вместе с уцепившимся за нее факиром. Внизу он спрыгнул и хлопнул напоследок змею по голове туфлей, та скрылась в корзине, а укротитель сел на коврик и вновь заиграл на дудочке. Тут же из плетенки показалась укрощенная змея и стала раскачиваться в такт мелодии…

Юрганов зааплодировал. Василий Иванович встал, с дудочкой в руке направился к нему и уселся рядом.

— Круто! — сказал Юрганов. — Как вы это делаете?

— Нановолокно, — сказал Василий Иванович. — Тоньше волоса, из зала его практически не видно. Выдерживает вес грузовика, не говоря уже обо мне со змеей…

— Со Степаном? — улыбнулся Юрганов. — Почему вы так назвали змею?

Василий Иванович засмеялся.

— Степан — это парнишка на движке, который тянет нить. Вечно пропускает момент, когда надо опускать.

— Круто! — повторил Юрганов. — А я было решил, что вы и вправду настоящий факир.

— Да нет, не дал Бог талантов.

Это была именно та реплика, на которую рассчитывал Юрганов.

— А как насчет талантов драматических?

— Вот этого не знаю, — сказал Василий Иванович. — Всегда мечтал попробовать себя на сцене. Да нет театров для человека моей комплекции.

— Есть такой театр! — воскликнул Юрганов совсем по-ленински.

— Это где ж он отыскался?

— Создается. И вы можете стать в нем первым актером. Ну, пожалуй, вторым, если считать основательницу.

Василий Иванович покачал головой.

— В бурлеск не пойду, мне уже предлагали. Кривляться на корпоративах и детских утренниках — не для меня.

— Помилуй бог, Василий Иванович, какие корпоративы! — вскричал Юрганов. — Я зову вас в настоящий драматический театр. Самый что ни на есть настоящий.

— И что, сразу вот так? Даже проверять не станете, есть у меня талант или нет?

— А это уж моя забота, — сказал Юрганов. — Я ведь наблюдал, как вы факира изображали. А у меня глаз.

— И вот так по цирковому номеру, по одной-единственной репетиции определили?

— Определил, — твердо сказал Юрганов.

Василий Иванович задумчиво поднес дудочку к губам и, вероятно размышляя, затянул какую-то незатейливую мелодию. «Сомневается или тянет время, набивает цену?» — гадал Юрганов. Он был уверен, что циркач согласится. Сам он не раздумывал бы ни секунды.

— Ну хорошо, — сказал наконец Василий Иванович. — Давайте попробуем.

Пересказывать дальнейший разговор не имеет смысла.

Василий Иванович не решился вот так сразу уйти из цирка. Договорились, что он возьмет отпуск на месяц, а там видно будет.

Через несколько дней Василий Иванович объявился в центре долголетия, чтобы сообщить, что он готов, как он выразился, к труду и обороне. Юрганов вручил ему ксерокопию пьесы и велел выучить роль Отелло. На следующий день все трое — Юрганов, Ольга и Василий Иванович — встретились в штаб-квартире.

— Хорошая пьеска, — сказал Василий Иванович, — и роль мне понравилась. Конец только неудачный. Ну не смогу я грех на душу принять и женщину задушить. Особенно вот вас, Оля.

Она послала ему через стол воздушный поцелуй.

— Так и не надо душить, — усмехнулся Юрганов. — Это ведь всего лишь на сцене, это только видимость, а на самом деле она останется жива.

— Надеюсь, — вставила Ольга.

(«Дети, ну чисто дети», — подумал Юрганов.)

— Нет, я и на видимость не согласен, — возразил Василий Иванович. — Ведь для того, чтобы натурально сыграть, я должен в себе ярость возбудить, негодование, желание убить. Иначе никакой убедительности не получится. А я не то что греха — даже греховного помысла не хочу брать на душу.

— И не берите, — сказал Юрганов. — На репетициях мы будем пропускать этот травмирующий вас момент, а на сцене Отелло сыграет кто-нибудь другой.

— Я знаю одного подходящего душителя, — сказала Ольга.

На следующее занятие она привела душителя. Им оказался юноша на вид глуповатый, сильно напоминающий деревенского дурачка.

«Лилипут-переросток, — подумал Юрганов, еще не подыскавший пристойного определения для маленьких людей. — Для короткого долог, для длинного короток».

— Это Сеня, — представила переростка Ольга. — Мы с ним в диспансере подружились. Я без него как без рук.

Сеня глуповато разулыбался.

— Да я что? Я всегда…

Он в смущении мял руки, кисти которых были несообразно большими для небольшого тела.

— Ну что ж, давайте попробуем, — сказал Юрганов. — Изобразите для начала, как вы закуриваете сигарету.

— Я не курю, — гордо заявил Сеня. — Отродясь не курил.

— Вам не надо курить на самом деле. Просто сделайте вид, что зажигаете сигарету, затягиваетесь и выпускаете дым.

— Да как же, — растерялся Сеня, — у меня нет сигарет. Сказал же, не курю. Откуда же они возьмутся?

— Притворитесь, что есть. Сделайте вид, что достаете пачку из кармана, извлекаете сигарету и проделываете все прочее, что делают курильщики. Не может быть, чтобы вы не видели, как кто-то закуривает.

— Видел, конечно.

— Тогда приступайте.

— Так нет же сигарет, а притворяться я не люблю.

— Понятно, — вздохнул Юрганов. — Ольга, давайте немного пройдемся по коридору.

Они вышли.

— К сожалению, ваш протеже безнадежен, — сказал Юрганов. — Способностей ни на грош, а главное — упрям. То, что нет таланта, не беда. Любого — почти любого — можно научить технике игры, но он, судя по всему, не поддается обучению.

— Он очень добрый и хороший человек. Я перед ним в долгу. Он поддержал меня, когда мне было очень плохо. Вы вряд ли можете представить, насколько плохо.

— Театру нужны не хорошие люди, а хорошие актеры. Не хочу вас огорчать, но…

— Я вас очень прошу. Понимаете, он неприкаянный. У него никого нет. Он ничего не умеет. Он пропадет.

— Будь он повыше ростом и посильнее, я взял бы его рабочим сцены, осветителем или еще кем-нибудь, но не актером. Театр, знаете ли, все-таки не… — Юрганов замялся, подыскивая слова.

И тут Ольга показала зубы.

— Кирилл Максимович, я обещала ни в чем вам не перечить, выполнять все, что прикажете. Я буду выполнять обещание, но это особый случай. ЧП. Настоятельно прошу вас взять Сеню в труппу.

Юрганов молча развел руками: мол рад бы был, но не тот случай.

Она произнесла спокойно:

— Это ваш театр. Вы вправе мять его как глину и лепить любые формы, какие подсказывает вам талант, но принадлежит он мне. Вы это знаете. Я его владелица. Я никогда бы не осмелилась об этом упоминать, если бы не Сеня…

Юрганов не выносил давления. Он и сейчас закусил удила.

— Ольга Павловна, я не напрашивался к вам на службу. Меня пригласили и обещали полную самостоятельность. Но если чуть ли не на следующий день после заключения договора я попадаю в крайне сомнительную ситуацию, то…

Он понимал, что неправ. Доигрался в олимпийца, которому западло опустить взор к подножию Олимпа и внять мольбам смертных, особенно если они так дерзко, так нагло требуют, чтобы он внял. В конце концов, переростка можно выдрессировать, а еще лучше использовать как сырой материал, как пятнышко грубого холста, оставленное незакрашенным, чтобы подчеркнуть совершенство картины в целом. Однако он опрометчиво отказался взять Сеню. А ведь тот мог бы быть даже очень полезен, как особый материал. Есть же, наконец, роли олухов, недотеп, аутистов, в которых он будет естественен… (Юрганов замечтался, воображая, как и в каких спектаклях его можно использовать.)

— Кирилл Максимович, — позвала Ольга.

Юрганов очнулся и вспомнил, в каком неприятном положении оказался, опрометчиво и резко отказавшись от бездарного лилипута-переростка. Уступить давлению богатой лилипутки? Об этом нет и речи…

И вдруг ему стало стыдно. Связался черт с младенцем. Он загнал бедную девочку в положение, в котором у нее остался только один способ защитить своего друга. Она поставила на карту ни много ни мало свое будущее, а у него всего лишь разыгралось больное, уязвленное самолюбие, и хвала богам, что он вовремя опомнился и не причинил им обоим непоправимый вред.

— Оля, — сказал он мягко, — давайте остановимся и начнем разговор с самого начала. Собственно, и говорить не о чем. Разумеется, я возьму вашего друга. Возможно, он не станет обузой, а как раз наоборот.

Ольга схватила его за руку.

— Кирилл Максимович, мне так стыдно. Простите меня за нечестный прием. Я была в отчаянии и не понимала, что говорю. Я ненавижу все, что связано с так называемым богатством. Это отвратительно. Как же, дочь олигарха! П.шло до невыносимости. Сказали бы мне час назад, что я так смогу, я б не поверила. Наверное, бес попутал. Какой-то миг, и я вдруг стою на границе со злом и готова переступить на ту сторону. Спасибо вам, что удержали меня…

Она внезапно разрыдалась:

— Как стыдно!

Юрганов присел на корточки рядом с ней:

— Оленька, не плачьте, не случилось ничего страшного.

Даже наоборот. Вы чуть было ради друга не заложили душу дьяволу. Это не грех. Напротив. «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя…»

— Это про другое, — проговорила Ольга сквозь слезы.

— Именно про это. Сказано ли «кто положит жизнь»? Нет, именно «душу».

Если Юрганов лукавил, то самую малость. Он считал себя атеистом, если не вдаваться в разбор подробностей, чем атеист отличается от неверующего. И кем именно он является. Однако он давно решил, что поскольку отечественная культура густо замешана на православии, то нечего кривляться и гнать из сознания родные архетипы, тем более что они сами собой соскакивают с языка.

Он вынул платок и протянул Ольге:

— Утрите слезки… («С чего это я заговорил как персонаж из советского мультфильма? Она не ребенок, а взрослая женщина», — мелькнуло в уме.) — Пойдемте, они там бог весть что воображают.

На самом деле о них попросту забыли. Старик рассказывал Сене какую-то смешную историю, а тот робко и почтительно хихикал. Они как-то очень подходили один к другому.Юрганов решил, что Сеню необходимо слегка обтесать, прежде чем допускать до удушения. А вообще-то, почему загорелось непременно душить? Он покопался в собственных тайных мотивах и обнаружил, что дело не в акте странгуляции, не в Сене, а в Старике. Как говорят на Востоке, актер в руках режиссера все равно что мертвец в руках обмывальщика. Представьте, что было бы, если б мертвецы начали жаловаться на холодную воду и требовать горячей, отказывались мыться — я, мол, боюсь щекотки и вообще не хочу, чтобы меня трогали чужие руки. Непротивленцам злу насилием не место в европейском театре, где в половине пьес кровь льется как водица. Но не расставаться же из-за этого со Стариком.